В Евангелии от Марка Иисус просто все время дьявола по носу щелкает, исцеляя людей, как орешки. Особенно в Евангелии от Марка Иисус – воин, победитель, который дьявола все время побеждает, в одном случае, в другом. И лишает дьявола власти. В этом отношении Иисус совершает переустройство небесных сил, меняет расстановку небесных сил, то есть, по-земному мы назвали бы Его крупным политическим деятелем. Только в измерении не земной власти, а небесной. На Иисусе очень видно, чем эта истинная политическая деятельность отличается от пародий на нее, которой политики обычно занимаются.

Вчера произошел эпизод, на котором я прочувствовал отличие одной политической силы от другой. Вчера была годовщина смерти одного нашего соратника – старого католика, уже 15 лет как он умер, и вместе с ним мы проходили эти допросы, аресты, всё это. После вчерашней службы и занятий уже подуставший был, пошли мы в колумбарий на Донской, где он похоронен, и потом я начал рассказывать об этой всей истории, вовлекся. Была такая ничтожная группка католиков, занимались от силы катехизацией детей. Но на нас была обрушена вся государственная машина. Десятки, если не больше сотрудников КГБ, прокуратура, МВД и прочее. Партийные органы. То есть это не было преследование в частном порядке, а вся мощь государственной и политической машины была обрушена. И я так вовлекся, вспоминая это всё.
А разговор шел в Нескучном саду, недалеко от Донского, и двое детей лет 10-11 гоняли белку. С дерева на дерево, палочками, стучали по дереву, она пугалась. Увлечены были делом. У меня ярость поднялась, я подошел и поговорил с ними. Говорил я с ними полминуты, но испугались они сильно, потом, когда я повернулся, они брызнули оттуда как эта самая белка по дереву. И мне так неприятно было, я потом анализировал, что же именно произошло. Как та машина давила на нас, точно так же я в этот момент надавил на детей, с таким же напором силы против слабых. С эмоциональным, прежде всего, напором, с желанием раздавить. И это меня укрепило в понимании того, что тогда, 30 лет назад, когда это все происходило, по сути мы еще никакие не были христиане, мы были знатоками катехизиса, энциклик и прочего. Но в противостоянии государственной машине, о которой я говорил, только Бог нас защищал и хранил как-то по слабости нашей, а так совершенно были не сформированы. И собственно эта прошлая слабость на фоне усталости, вовлеченности проявилась и то, что со мной произошло, это была победа дьявола, конечно. И одновременно призыв Бога к покаянию, посмотреть на то, что рассчитывать можно только на Него, и эту небесную политическую силу можно использовать только Его, больше никакую. Аминь.

© Священник Сергей Николенко 2012

В психологии (и не только в психологии) есть важнейшее понятие «отделение» – когда я по отношению к чему-то устанавливаю дистанцию или хотя бы устанавливаю границу раздела между тем, что я, а что не я. Не я, а мои проявления, мои эмоции и прочее и прочее. Провести это отделение бывает трудно, и вообще человек не склонен к этому. Можно сказать, что заниматься этой процедурой отделения заставляют тяготы, неудобства жизни. Если бы этого не было, то человек, даже если бы он просто стриг ногти или волосы, умирал бы от горя. Не будучи в состоянии осознать, что ущерб не наносится мне, не наносится ущерб моему «я». Такая же вещь в человеческих отношениях. В семье, когда рождается ребенок, то он долго не отделяет себя от родителей. Потом способен это сделать интеллектуально, то есть понимает, что я могу пойти в одну сторону, а мама с папой пойдут в другую сторону, и это нормально. Но эмоционально это все равно будет тяжело, и больно, и страшно – поначалу, по крайней мере. Греховного человека именно грех заставляет отделяться от собственных проявлений, от того, как я себя веду, от того, что я чувствую сейчас. Апостол Павел об этом пишет не очень много, но очень красноречиво: бедный я человек, хочу доброго, а ресурсов в себе для этого не нахожу. Ну если не отделяться, то нужно просто себя убивать.

Отделение – это способность к рефлексии. Позволяет отделять мои злые и греховные проявления от меня, которого Бог любит и ценит, несмотря на это. Отделение прописано даже в библейском установлении о браке, которое Иисус неоднократно цитирует. Да оставит человек отца и мать, да прилепится к жене своей, да будут одна плоть. То есть, если человек не оставит отца и мать, не станет самостоятельным, сам решающим за себя, то никакого брака не получится. Тут имеются в виду поведенческие, экономические, материальные привязки, но прежде всего эмоциональные. Если я привык к тому, что оценивает мои действия папа или чаще мама, и ее эмоциональные оценки являются значимыми и решающими, то никакого брака не получится. Если мне покажется, что мама не согласна или обижена чем-то, то я буду страдать и так далее.

Такая же вещь, несомненно, должна быть, когда человек вступает в церковную общину и вообще в Церковь. Крещение – это акт отделения от всего, что не есть Христос. И конечно, большая часть людей, когда крестится, они об этом даже не задумываются. Или если задумываются, то как-то эпизодически или чисто эмоционально, но никакого последовательного плана действий по отделению от всего, что не есть Бог, они просто не проводят. И, в общем, Иисус в этом отрывке, который Иоанн-евангелист, конечно, в значительной мере сам придумал, говорит примерно об этом. Я лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне и Я в нем, тот приносит много плодов. Ветвь, не приносящую плод, Отец мой отсекает, а приносящую очищает. Иисус говорит о том, что очищение происходит через слово, которое Он проповедует. А проповедует Он в значительной мере вещи, связанные с отделением. Кто полюбит отца или мать более Меня, или кто не оставит отца или мать или поля или мужа и так далее, и не оставив это, попытается нести крест, у того не получится ничего. Отделение, говоря о котором, мы все время добавляем, что это отделение с любовью. Отделение от родителей с любовью к ним как к личностям. Но необходимое условие любви к другому человеку должно сочетаться с моей свободой от этого человека. Иначе любовь не будет совершенной.

Такая же вещь имеет место в больших масштабах наций или национальных церквей. Говорят о национальной идентичности, то есть о том, как человек себя воспринимает и выражает через культуру своего народа, через культуру народа, в котором он родился, прежде всего, может быть, через культуру своей семьи. И туда входит очень много мелочей, которые делают мое состояние теплым, когда я ощущаю, что я дома, и что я – это я, а не то, что из меня пытаются сделать или навязывать. Ситуация многих стран, практически всей Европы, – это ситуация мигрантов в первом, третьем, пятом поколении, людей, на которых давит другая национальная идентичность, идентичность культуры, в которой они оказались. И когда советские люди эмигрируют куда-то на Запад, то чаще всего они стараются вжиться в западную культуру и вжиться до полной утраты собственной идентичности, – русской, если они русские. Это перенимают часто с большей даже горячностью их дети, стыдящиеся того, что их родители вышли из отсталой России, а со внуками часто бывает уже наоборот. В юности, когда работает юношеский молодой нон-конформизм, он часто имеет вид попытки восстановления национальной идентичности предков. И это всё происходит очень сложно и достаточно мучительно. Привязанность к церковному обряду, которую мы отмечаем у людей, с детства воспринявших какую-то религию, – это механизмы идентичности. Здесь работают психологические механизмы идентичности.

Ненависть украинцев греко-католиков к латинскому обряду переплетается с неспособностью обходиться без латинского церковного мышления, без других латинских вещей. Любовь и ненависть оказываются переплетенными. Или, если взять человека, который был воспитан в народной религиозности, в народной вере, и потом, допустим, стал священником или монахиней, занимался богословием, то это всё богословие будет для него полезным только в том случае, если он сумеет эмоционально отделиться от своей обрядовой народной веры. От милых колядок, от свечек, которые в церкви ставят, от розария, от венчиков, которые торжественно бубнят. Отделиться от этого всего эмоционально и тогда можно будет трезво взглянуть и на Бога, и на религию, и на Церковь, которые гораздо больше, чем эти привычные национальные выражения.

Сейчас, если говорить о нас как о католиках, то Польша и Италия считают себя материнской церковью для латинских католиков, украинская греко-католическая церковь материнской церковью для русских византийских католиков. И мы никогда не сможем быть самими собой, никогда не сможем преодолеть этой амбивалентности в отношениях к церквям, которые отчасти являются для нас материнскими, отчасти навязывают нам себя в матери. Мы не сможем этой эмоциональной и интеллектуальной амбивалентности преодолеть, если не отделимся эмоционально от обрядов, от всего. Это, я повторяю, нам приходится делать не от хорошей жизни. Необходимость жить в культурном многоголосье и найти свое место в этой полифонии требует определенной ущербности. Отделение – это всегда ущербность, когда я вынужден не доверять полностью своим чувствам, не погружаться в них полностью. Но без этого никуда не денешься. Аминь.

© Священник Сергей Николенко 2012

Мы видим другое лицо Воскресения в сегодняшнем Евангелии – не радость пасхальную, а ужас. Этот страх, в котором женщины пребывают, начиная от смерти Иисуса и потом, когда они, как им показалось, увидели ангела в гробе. В ужасе побежали от гроба, узнав от ангела о Воскресении, и не сказали ничего никому от страха. Очень важная составляющая Воскресения – это действительно тайна могущества Бога, которая внушает страх своей непонятностью.

Сейчас мне хотелось бы больше поговорить об эпизоде, который мы прочли в деяниях Апостолов. Это, на мой взгляд, очень поучительный эпизод – история о том, как в первой Церкви стала возникать собственно церковная иерархия. Началось всё с неладов с эллинами и иудеями, которые жили в разных местах Римской империи. Потом некоторые из них возвращались в Палестину, но они были другими. Эти поселения иудейской диаспоры существовали много веков, сначала в Греции, потом в Римской империи, и они были пропитаны римской культурой, и обычаями, и привычками, и языком. Евангелия и Деяния Апостолов об этом рассказывают мало, – но когда мы читаем речь Стефана на синедрионе, мы видим, как она разительно отличается от безыскусной и корявой речи Петра после Пятидесятницы тоже на синедрионе. У Петра примерно такая же простая и корявая речь, как у меня, а у Стефана очень изысканный язык – видно, что он изучал риторику в гимназии, и с иудейской историей он знаком гораздо лучше, чем Петр. То есть, это был другой слой и, конечно, было какое-то взаимное неприятие, которое вылилось в очень простой вещи. Были вдовы в общинах, которым оказывали помощь из подаяний и того имущества, которое люди отдавали в общину, и оказалось, что этих вдов из диаспоры обделили несколько раз. Ситуация, может быть, представляется нестрашной, но представьте, если бы нам не выплатили пенсию за несколько месяцев, как бы мы кукарекали.

С таких вещей обычно начинаются церковные расколы, и это, собственно, и был такой мини-раскол. В масштабах первых общин это было большое событие, причем раскол, основанный не на разнице в вере, потому что догматики тогда практически не было, а на культурных различиях. И конечно, очень интересно, как первая Церковь выходила из этого положения. Ни о какой иерархии тогда еще не слышали – ни священников, ни пресвитеров, ни епископов еще не было несколько десятилетий. И апостолы были главными авторитетами. Они решили учредить дьяконов. Причем Лука здесь деликатно пишет, как бы замазывает шероховатости, как он вообще это обычно делает в Деяниях Апостолов. Что вот, апостолы рассудили, что им некогда заниматься хозяйством, администрировать, – их дело проповедовать, чудеса совершать. А на деле нет, потому что эти семь дьяконов, которых апостолы рукоположили, как мы видим по Стефану, занимались исключительно проповедью, и смысл этого рукоположения был в другом. Апостолы показали, что эти эллины ничуть не хуже, чем мы, иудео-христиане из Палестины. Поставили и показали, что мы сами ставим эту церковную администрацию, или церковную иерархию для эллинов. Все семь первых дьяконов были эллины, это видно по их греческим именам. Получается так, что это первый ключ для нас к пониманию всех организационных и административных мероприятий, которые проводятся или по крайней мере должны проводиться в Церкви – их цель сохранение внутри Церкви любви. Вера в интеллектуальном выражении, в догматическом, необходима, но для человека вероучение – это способ поддерживать любовь не на чисто эмоциональном или аффективном уровне, а чтобы она была очень крепко укоренена во всех слоях личности человека.

Сейчас с октября папа Бенедикт объявляет «год веры», потому что в октябре будет 50-летие со дня начала Ватиканского собора. Бенедикт издал апостольское обращение по этому поводу и объявляет год веры с октября. Он объясняет в этом тексте, что, по замыслу папы Иоанна XXIII, который начинал этот собор, собор должен был стать выражением веры единой Церкви в совершенно новых условиях, в которых эта Церковь оказалась по сравнению с XIX, XVIII веком, не говоря уже о Средневековье. Условия, когда нет единой христианской культуры, где все ценности, нормы, законы, всё сцементировано на Евангельской вести, христианской вести. Все это новое, относительно недавнее по сравнению с 2-тысячелетним существованием – ситуация в Церкви, в которой мы продолжаем находиться. И этот собор и его документы оказались очень чуднЫми по сравнению с предыдущими Соборами и документами именно потому, что собор пытался принять эту нехристианскую культуру и культуры как реальность, где можно искать хорошие доброкачественные вещи. Последние годы идет большая борьба в КЦ за различные интерпретации Собора, происшедшего 50 лет назад. Радикалы отстаивают правомерность более радикальных перемен в КЦ, основываясь на материалах Собора, консерваторы наоборот. Сейчас опять КЦ оказалась перед тем же выбором, перед необходимостью опять сформулировать единую веру и единую позицию по отношению к происходящему в мире, уже отталкиваясь от документов 2-го Ватиканского Собора. После лета, когда все отдохнете, и лица у вас будут не такие мистические как сейчас, придется нам этим всем заниматься. Аминь.

© Священник Сергей Николенко 2012

Начну с наших недостатков, постепенно перейду к достижениям. Православная столица встретила Пасху пасхальной радостью: сейчас ехал в метро, там наплевано, рожи такие у всех малопасхальные. Ну и погода плохая. И на меня это сильно действует, потому что за полчаса перед этим смотрел репортаж по телевизору из храма Христа Спасителя, как патриарх там с президентами, золото-золото-золото везде, гламур такой. А реально вот эти пасхальные недели перед Пасхой, они для священников тяжелые, как правило, по крайней мере для меня тяжелые, потому что во время поста слово Божие, о котором мы сейчас читали, в верующих людях производит разделение. У кого благодарность к Богу была, в тех через умственное и духовное созерцание страстей Христовых эта благодарность становится еще больше, а у кого было недовольство на жизнь, на Бога, на всё, у них это недовольство и ропот становятся все больше. К Страстной неделе доходя до безумия. И надо бы жить в реальности, но не могу, каждый год ожидаю чудес, – того, что люди придут к Пасхе просветленными, но просветленными не очень приходят, лучше всего получается у тех, кто в пост не делал ничего, а просто пришли попраздновать. Им веселее всего бывает на Пасху. Ну и понятно, что трудно всем.

Справедливо отцы Церкви говорят, что вера – это в некотором отношении невозможная вещь. Нравится мне такой образ: перепрыгнуть через пропасть, через которую нельзя перепрыгнуть в один прыжок. Можно только в два прыжка. Вера это то, что дает человеку силу сделать первый прыжок как бы в пустоту. Но там опора будет. Бог даст опору. Опору для второго прыжка. Это звучит красиво, но отвлеченно, – но все, у кого такой опыт был, они знают, о чем я говорю. Надежда – это такая способность, которая встроена Богом в природу человека. Грех надежду искажает и понуждает человека надеяться на глупости всякие, на фантазии. Надеяться на то, что найду себе работу, где будут много платить, и не нужно будет уставать, и можно будет оставаться честным человеком на такой работе. Это такая пустая мечта и надежда. И человек, который такими надеждами живет, находится просто в хроническом самообмане. И проблема в том, что эти самообманы, они как болезнь развиваются, и только хуже становится с каждым годом.

И религии все мировые, серьезные, везде есть надежда на общее счастье в конце концов. Другое дело, что все религии как-то затронуты этим грехом, когда хочется себе всё представлять как эту работу: всё бесплатно и всё в порядке. В христианстве, в реальном христианстве, в котором мы живем, тоже таких фантастических надежд много, но этот праздник Воскресения, на который мы собрались, это праздник той надежды, на которую действительно можно рассчитывать твердо. И не потому, что нам всё на блюдечке принесли, а потому что в этом событии видна вещь, которая верующему человеку интуитивно понятна, – что Бог любит нас настолько, что не дает пропасть ни кусочку из того, что Он сотворил. Бог сохраняет, может и желает: у Него есть для этого силы, сохранить наше тело. Не оставлять нас бесплотными духами, без эмоций, желаний, – привидениями. А полностью сохранить нас как личность. И одновременно в этом событии Воскресения мы видим, что это всё будет так, что совершенно превосходит наше теперешнее понимание. Поэтому христианская надежда одновременно и мечтательная, и трезвая. Мы знаем, что Бог может и хочет, но все равно первый шаг нам нужно делать по жизни каждый раз в пустоту. Это тайна.

Нам обязательно нужны какие-то ощутимые вещи, которые можно потрогать. Не случайно в средневековой церкви стал так быстро развиваться культ реликвий, освященных предметов. Освящение еды после пасхальной литургии. Я говорил уже, что несколько раз мне звонили люди с Западной Украины, которые приезжали к родственникам в Москву, и никто из них не спрашивал, будет ли пасхальная литургия, а спрашивали только, будут ли святить продукты. И освящение пасхальных яиц, мяса, всего такого, очень хорошо, что Бог нам дает это, но психологический механизм такой – человек постится в течение поста, ему это трудно, но человек понимает, что это правильно, это такое чистое дело. А потом, когда есть возможность поесть: желудок хочет, все тело хочет, душа хочет, но одновременно человека грызет, что когда я постился это было правильно, а когда я сейчас буду объедаться, это неверно. И есть потребность, чтобы Бог это санкционировал. И этот обряд освящения продуктов, это как бы Бог нам говорит, что, конечно, не обжирайтесь, но вот это всё праздничная еда, которая даст вам хорошее самочувствие, веселое настроение, чувство общности за столом. Это Богу угодно. Бог этого хочет. Аминь.

© Священник Сергей Николенко 2012

Эта неделя прошла под знаком человеческого жестокосердия, потому что звонили какие-то украинцы из Львова, которые приезжали в Москву, или люди, к которым на праздники должны приехать с Западной Украины родственники, и вопросы были: «будут ли святить продукты». То есть, про литургию и не вспоминали. Литургия – это обязательная программа, но не это главное. Главное, посвятить яйца, колбаску, горилку. И исповеди, которые приходилось последнее время слушать, тоже в таком ключе проходили, в ключе того, что есть внешние враги, с которыми приходится героически бороться. Это всё наполняет сердце чувством реальности. Да, Христос воскрес, не воскрес, но для меня это дело десятое, я не видел Его ни воскресшим, ни невоскресшим.

Мне важно то, о чем говорила В., – человек с настоящим полноценным опытом того, что значит быть ребенком Бога, любимым ребенком Бога. Ежу понятно, что этот опыт, эти отношения должны быть сильнее, чем законы мертвой материи, законы биологии. Это способность жить в реальности, не в придуманном мире, а в реальности, которую дал Отец. Без постоянного фундаментального ропота и жалости к себе – родился не в том месте, не от тех родителей, судьба не та, страна не та, всё не то. Но реальность Церкви такова, как она есть, и в Церкви-то народ не может жить – народ всё старается ее приспособить для каких-то нужд: для политических своих загогулин, для получения престижа в обществе, для получения гарантий на будущее. Чтобы сейчас спокойно жить. И сейчас, как я вижу, перед миром вопрос не борьбы между христианством и язычеством, мусульманством или еще чем, более глубокий вопрос – понять, что такое религия вообще как таковая. Религия как предание себя в руки Бога.

Шарль де Фуко, один из величайших святых ХХ века с неяркой жизнью, – важен опыт его обращения. Он обратился, когда в пустыне увидел, как молятся жители пустыни, мусульмане в основном, там и иудеи были, но в основном мусульмане. Люди бедные, малограмотные, без кругозора, без большой культуры городов, жители пустыни. Он увидел, как в той жизни, которая у них есть, они просто отдают себя в руки неведомого Бога. И пребывают долгое время в молитве, в общении с неведомым Богом. Только после этого он оказался способным молиться сам в той религии, в которой воспитан был в детстве, в католической. Но эта молитва уже у него была не такая узколобая, зашоренная, она включала всех. И формальные эти религиозные различия, в кого там верить, в Магомета, Иисуса или Моисея, на этом уровне уже неважны, потому что реальность Божественная все равно больше, чем мы способны понять. Это то, чем мистики живут.

Люди, у которых превалируют другие интересы в жизни, они про Иисуса всё знают. Что там Святая Троица, один из Трех, Единосущный, Святого Духа послал. Когда начинаешь молиться по-настоящему, эти вещи уже не важны. Они растворяются в божественном знании, которое совсем другое. Это вызов, который стоит перед миром, и действительно, Иисус говорит: идите по всему миру, проповедуйте Евангелие всему творению, но только проповедуйте, не заставляйте людей становиться в шеренги и в колонны, и так по-христиански маршировать. Из этого ничего не получится. И эта Евангельская весть, она для всех, но реальность такова, что цепляет она по-настоящему немногих. Это притча Иисуса о сеятеле – так есть. Те, кто по-настоящему посвящают жизнь Богу, всегда в меньшинстве. Они действуют как закваска, как намагничивание. Иногда они заквашивают большие человеческие массы, в другие исторические периоды получается меньше, люди живут по другим законам, по законам стада, биологии, дьявола.

Вся современная культура ориентирована на успех, на то, чтобы быть успешным, богатым, амбициозным и прочее, и прочее. На остальных смотрят как на неудачников, которые сами виноваты в том, что они неудачники. И те, кто действительно это анти-Евангелие воспринимает, они дураки на самом деле. Дураки с большой буквы, со всех больших букв. Реальность, которая в эти предпасхальные дни, в Страстную неделю открывается священникам, которые исповеди слушают и прочее, это реальность такая, что люди, которые возлагают на христианство, на Церковь большие ожидания, – это люди, как правило, которые просто настоящего религиозного опыта не имеют. Мы тут крутимся и нельзя сказать, что бездельничаем, не стараемся, но по себе видим, как это анти-Евангелие действует, нас разъедает, не дает нам ни жить в реальности, которую Бог дал, ни преобразовывать ее по-настоящему творчески, по-евангельски, ничего. Но так есть. Жить по Евангелию и быть счастливым – это совсем не означает душевного и психологического комфорта. И опыт быть ребенком Бога, это не просто эмоциональный опыт. Это жизненный опыт действия и пассивности. Это опыт и действия, и пассивности. У кого-то превалирует одно, у кого-то другое, по складу человеческому. Но от Бога надо принимать и то, и другое. Иметь это как позицию. Аминь.

© Священник Сергей Николенко 2012

Праздник входа Иисуса в Иерусалим. Это праздник не ранний. По замыслу тех, кто вводил этот праздник в христианской церкви – это такой эсхатологический праздник, празднование пророчества о том, что Иисус действительно предназначен быть нашим Царем. И вот то, что Он устроил тогда в Иерусалиме, это было такое пророчество действием, которых в Библии много. Этот фрагмент пророчества из пророка Захарии про царя, сидящего на осле, он относится к Мессии. Всем со временем стало понятно, что Иисус это устроил, имея в виду, что Он Мессия, царь-спаситель. Но это преамбула такая.

А вот по сути фрагмента, который мы прочли, для меня очень важна первая часть, когда, по версии Иоанна, Мария помазала Иисусу ноги. Иисус это тоже рассмотрел как пророческое действие, помазание к смерти. Но не это для меня важно, а то, что Иуда сказал вполне правильную вещь. Это масло – миро – смесь дорогих благовоний. Можно было действительно продать его за довольно большие деньги и раздать нищим, и было бы хорошо и справедливо, лучше бы жить было людям на свете. Такая социалистическая идея социальной справедливости. И вот проблема – покойный дон Бернардо, о котором мы прошлый раз вспоминали, с убежденностью говорил об итальянской партии социалистов, которая тогда находилась у власти, что они все воры, проблема в этом. Говорят всё правильно. Сейчас уже мало людей, которые прямо высказывают какие-то человеконенавистнические идеи, сейчас все за социальную справедливость. Но люди не думают о том, что мотивы у них примерно как у Иуды. «Я хочу социальной справедливости для того, чтобы мне досталось побольше». Это первый момент – ему противостоит совершенно безумная логика Иисуса. Нищих всегда имеете с собой, а Меня не всегда. Иисус говорит несправедливую вещь – одно дело эти бедные несчастные люди, другое дело Я. И мне это напоминает пример, когда Иоанн Павел II после ранения восстанавливался, он распорядился для себя построить бассейн в Ватикане. И в итальянской демократической социалистической прессе был шум по этому поводу, что папа проповедует бедность, а сам роскошествует. И Иоанн Павел на это сказал просто, что строительство этого бассейна обойдется вам дешевле, чем выборы нового папы. И тоже это такая логика как бы несправедливая. Но в этой логике как раз нет никакого желания урвать чего-то для себя. Внутреннего вранья нет.

И вот прямо отсюда мы переходим к следующей исторической богословской загадке. Толпы народа, которые встречают Иисуса как знаменитого человека, и приветствуют Его как царя-победителя с этими ветками, через несколько дней кричат Пилату «распни Его» – это те же самые люди. В чем дело? По версии евангелистов виновниками всего этого были священники, саддукеи, фарисеи, в общем, церковные власти, которые, пользуясь, как бы мы сейчас сказали, своим властным ресурсом, надавили на народ и уговорили, что Иисус это обманщик и преступник. И обратите внимание опять, какая современная вещь – когда Иисуса распинали, вот эти два разбойника, которые были вместе с Ним, Варрава и другой, это как раз были люди, ведущие освободительную борьбу. Такие социал-революционеры, которые подняли восстание, убили каких-то представителей римской оккупационной власти, их судили как преступников, но в глазах народа это были герои. Евангелия говорят о том, что это были убийцы, а в газетах у нас про них написали бы, что они герои. Герои, отдавшие жизнь за освобождение народа. И эти события вы видите, они очень современные. Всё как сейчас.

Не хочется злословить про патриарха Московского, но когда он говорит так горячо о единстве русского народа, о единстве русских, украинцев, белорусов и русских людей, в какой бы части света они ни находились, о единстве под знаменами Московской Патриархии, ну ради Бога. Когда он на отвлеченные богословские темы говорит, он говорит идеально верно всё, очень хорошие и глубокие вещи. Когда он говорит о конкретной церковной политике, приходится посмотреть на часы, которые он носил на руке. Это не его проблема, это проблема каждого из нас, проблема того вора, который, по сути дела, в каждом из нас сидит, и поэтому очень легко на нас воздействовать, очень легко нами манипулировать властям, одним властям или другим.

Мы с легкостью принимаем одну точку зрения, становимся по одну сторону церковного или политического фронта, или по другую, и уговорить нас легко. Я по себе сужу, голос Бога во мне есть, моя человеческая природа воспринимает этот голос, я чувствую этот голос. Но он настолько слабый по сравнению с моей испорченной воровской и предательской природой, что мне очень большие усилия приходится прикладывать, чтобы слушать не то, что мне говорят из телевизора или всякие добрые люди, а слушать вот этот голос, который там внутри. Это вечная тайна, загадка, в Библии от сцены грехопадения до страстей Христа. Как справиться с этим. И верующие – у них какая главная проблема – в том, что в церкви на литургии мы ведем себя как одни люди, а за пределами ее как совсем другие люди, по другим законам общения и ориентации в обществе, и всего. Всякое высокое богословие, я в нем не понимаю ничего, но про себя я знаю, что пытаясь поставить крышу на место и услышать Бога, когда мне это очень трудно, лучший способ для меня, – это стараться вспомнить об Иисусе, какой Он человек, и как бы призвать Его. Это помогает. Аминь.

© Священник Сергей Николенко 2012

Мы прочли только часть тех фрагментов из Библии, которые читаются в Пасхальную ночь. Все эти фрагменты интересные, глубокие, пробуждают много инсайтов, но, по сути дела, вся Библия говорит о двух вещах: о силе Бога и о любви Его. Два качества той реальности, которой многие люди просто не видят или не хотят видеть, да и те, кто называют себя верующими, тоже часто в практической жизни стараются игнорировать наличие этой силы, этой любви. С пасхальной радостью в эмоциональном отношении сейчас у меня трудновато, потому что в связи с идиотским стечением обрядов и календарей следующая неделя будет Страстной в византийском обряде. Такое идиотское состояние, когда прошел путь Иисуса к смерти внутренне, – мы стараемся в Страстную неделю следовать за Ним по этому пути, и потом естественная логика последовать за воскресшим Иисусом, – и тут этого не получается, потому что опять нужно возвращаться к Страстной неделе. С другой стороны, это хорошо, потому что если говорить о пасхальном периоде и о Великом Посте как о ежегодных духовных упражнениях, которые предлагает Церковь, то у нас в общине эти духовные упражнения идут круглый год. Поэтому смерть и воскресение Иисуса, это для нас не вещи, к которым приникать надо искусственно и заставлять себя это делать, – это просто то, из чего мы черпаем силы для повседневной жизни, чтобы утром проснуться и чтобы ноги пошли в течение дня в нужном направлении. По крайней мере хотелось бы, чтобы так было.

Если о моем личном опыте говорить, то, конечно, в связи с пасхальной тайной перед глазами встают картины, когда моя мама умерла у нас с Верой прямо в руках. Как говорят, «умер на руках», она умерла, когда мы пытались обрабатывать пролежни, и это было событие, которого мы просто не заметили. И вдруг я вижу, не дышит. И больше ничего. Была жизнь и потом, раз, и совершенно незаметно. Не было этих всех знамений, которые в Евангелиях описаны, гром и молния, глас с небес, завеса в храме разорвалась, покойники из гробов повыскакивали и пошли гулять и свидетельствовать о славных делах Божиих, ничего этого не было. И вот первая часть тайны тут видна, а вторая часть – часть воскресения, ее не видно. Не видно, но понятно, что должна быть.

И Библия вся устроена так, что если мы ее с начала до конца или по крайней мере Евангелия прочтем, то просто ощутим, что Воскресение – это то, что должно было быть. Это не просто потому, что христианские авторы, ранние отцы Церкви, этот Ветхий завет перелопатили и переписали таким образом, чтобы он согласовывался с Евангелием. Нет, они как раз сделали очень скромные поправки в нескольких местах. Но когда мы говорим, что писания боговдохновенны, то мы видим, что это литературное наследие иудеев подводит нас к евангельским событиям.

О чем я хотел еще сказать – что на этой реальности Воскресения как проявления Божественной силы и любви построена целая огромная цивилизация, и Евангелие как весть Божия живет по своим законам, а цивилизация человеческая по своим. В каких-то точках они действительно пересекаются, но в очень больших областях между реальностью бытия слабого и грешного человеческого общества и Евангелием – ничего общего нет. Кроме названия. Христианское общество, христианская церковь. Эта церковь может провозглашать очень гуманные и замечательные идеи, переустройство общества, защита слабых и прочее, очень похожие на Евангелие, но это совсем не означает, что дух Евангелия в этих идеях, в этих движениях и каких-то процессах, политизированных и социальных, есть. Дух Евангелия есть только там, где есть люди, которые кладут свою жизнь за этот дух. Таких людей не так много. И они как раз не позволяют Евангелию умереть. Умереть в этом мире. Парадокс печальный, но, может быть, и не печальный, заключается в том, что в исторические периоды, когда христианство оказывается больше вывеской, за которой вершатся другие дела, носителями Евангелия оказываются люди, находящиеся за пределами Церкви. И это такой дурацкий парадокс, потому что они провозглашают борьбу с христианством, и одновременно душа их зовет действовать, идти евангельским путем самопожертвования и милосердия, это трагическая вещь.

Почему я об этом сейчас заговорил, – сейчас в России время, когда христианская весть идет в массы и девальвирует ужасно. И приличные, совестливые, образованные люди стараются держаться подальше от этой церкви, будучи не в силах разделить, где эта организация со своими делами, а где Евангелие через эту организацию пробивается. Гораздо проще и честнее представляется позиция отбросить это всё с брезгливостью, и веровать как-то самим – самим, но честно и бескомпромиссно. И на самом деле эти люди в нашем обществе, – это как бы наш скрытый потенциал, но они к нам никогда не придут, если мы будем болтать, а не свидетельствовать. Если мы будем в этом христианско-комсомольском и партийном гламуре, о котором сегодня на группе говорилось, пребывать, и кичиться и хвастаться как погонами своими посвящениями в священники, в монахи, в девы, в принадлежность к орденам, к элитарным церковным группам, к тем, что мы особенные такие, ничего не получится.

Когда человек живет по-христиански, это жизнь внешне очень невидная, и с таким человеком нужно действительно пуд соли съесть для того, чтобы проникнуть в его мотивацию. Но сейчас такое время, когда просто другого пути нет. Болтать до бесконечности можно о своем истинном христианстве, мусульманстве, иудействе и прочем. И обновление обетов, которое сейчас у нас будет, я рассматриваю просто как обновление или очищение того свидетельства о Евангелии, которое собираются нести те, кто эти обеты подтверждают и дают. Аминь.

© Священник Сергей Николенко 2012

В других синоптических Евангелиях эта история изложена еще более жестко, потому что вместо Иакова и Иоанна к Иисусу подходит их умная мама и начинает просить за детей, чтобы Иисус устроил им карьеру в будущем. Апостолы – я часто думаю о том, что это за люди. Проблема в том, что в современной Церкви для апостолов как бы нет ячейки. Эти ученики Иисуса, кто они? Миряне – не совсем. Священники – не священники. Монахи – тоже не монахи. Они как такие ростки, из которых потом образовались категории членов Церкви, которыми мы сейчас оперируем. Апостолы просто несли людям того Христа, который за несколько лет общения впечатался в них, и с которым они через Духа продолжали общаться. И благодаря апостолам появились общины, а в общинах естественным образом стали появляться люди, обладающие дарами для функций священника, и для того, чтобы молиться за всех, для функций посвященной жизни. В этой истории апостолы изображены нелицеприятно, но в этом Евангелии это просто такой поворотный момент, когда Иисус заявляет впервые ученикам о крахе, о видимом крахе своей миссии, и, соответственно, их миссии тоже.

С утра мысли мне в кучку собрать трудновато, но отчитаюсь о событиях. На этой неделе у меня желудок совсем разболелся, и поэтому пришлось голодать, Бог мне устроил насильственный пост, и пришлось в результате отложить значительную часть дел и занятий. И от слабости бывало, что по полчаса просто сидишь и в окошко смотришь. И я в результате как бы пришел в себя, образовалась ясность внутри. Я увидел, что основная деятельность меня как священника довольно-таки скучная. Она заключается не просто в том, чтобы обо всех вас заботиться как наседка, обхаживать, контролировать. А в том, чтобы в молитве отдавать вас Богу. Это достаточно бесславная деятельность, потому что она регистрируется незаметно, а в заботах этих, по сути дела, вся жизнь священника и проходит. Есть священники с другими замечательными призваниями. Строить церкви красивые и большие, или преподавать богословие – это замечательные призвания, но призвание священника не в этом. Призвание в том, собственно, как Иисус обращался с апостолами. Мало что мог им дать. Ни места в обществе, ни профессии, ни престижа, ни богатства, ничего не мог. А Он их передал Богу. И после того, как Иисус из этого мира ушел, эти люди удержались благодаря Его молитве в руках Бога.

Забота, которая была на этой неделе, – нашему знакомому священнику, отцу К., сделали операцию острого аппендицита. И вот операцию сделали очень быстро, благополучно, через маленькие дырочки, и должно было все быстро после этого зажить, но от наркоза и от обезболивающих, которыми его обкололи, он три дня блаженствовал как на небесах, а потом началась настоящая наркоманская ломка, которая сильно затруднила выздоровление. Грубо говоря, зажато всё. Для того, чтобы выздоравливать, надо расслабиться, а он не в состоянии. И тоже, неслучайно это всё произошло перед Страстной неделей в латинской Церкви. Священник, когда молится за народ, не просто мучается, он еще дополнительно мучается теми вещами, которые он не передает Богу, а пытается с прихожанами и с Церковью решить сам и устроить сам. А собственными усилиями, как вы знаете, не получается ничего.

Когда 2-й Ватиканский собор сделал акцент на общем священстве мирян, он просто напомнил о том, как каждый из нас по сути своей должен быть близок к апостолам, в которых есть все эти зерна служений, и служение священства, и молитвенное служение. Помимо деятельности в миру. Сегодня на занятиях мы продолжим разговор о молитве. Я вспомнил, что к 2000 году папа Иоанн Павел II , он еще в состоянии был работать, написал энциклику «Tertio millennio adveniente», «Навстречу 3-му тысячелетию». Он там всякие штучки писал, которые ему казались важнейшими, и очень большой раздел в этой энциклике о молитве. И он говорит не просто о молитве, он молитву называет искусством. Это не умение, не навык, не наука, а это искусство, в искусстве всегда требуется вдохновение. Иначе сфальшивишь и не заметишь. Поэтому с закрытыми глазами, так с закрытыми, очень хорошо. Аминь.

© Священник Сергей Николенко 2012

Доверились, предали себя в руки Иисуса, поверив, что Он нас не дезориентировал в отношении Бога. Вот мы это всё связываем, и действие этой силы, и доверие наше к евангельскому Иисусу. Дальше этого я проникнуть не могу. Эти все догматические навороты про всякие тайны, Христовы, Богородичные, это всё до меня не доходит, отскакивает – я бедный человек.

Про Лазаря понятнее, потому что это такая человеческая семья. Брат и две сестры. Отношения между сестрами такие же, как у К. и О. – бегают к Иисусу жаловаться друг на друга. Евангелие это документально показывает. Единственное, что нам открывает доброкачественность этой семьи, гарантирует – то, что Иисус их любит. Явно показывает эту любовь к ним. И так интересно, что с этой семьей потом было. Про Лазаря есть предание, что он потом стал епископом или, может быть, генеральным викарием. Про сестер неясно. Но хочется, чтобы нам ничего из себя не придумывать, не выпендриваться, а быть просто такой же семьей, которую любит Иисус. Да, все мы хотим жаловаться друг на друга – но жаловаться Иисусу. Жаловаться друг на друга через Бога, через Иисуса. И быть в Его любви. Аминь.

© Священник Сергей Николенко 2012

У нас после литургии будет таинство елеосвящения или соборования. Эта неделя – Крестопоклонная: поклонение Кресту и таинство исцеления человеческого тела и души, они соединяются. В современной христианской ментальности, евхаристической ментальности, если человек Евхаристию принимает, то он принимает всё – всю полноту благодати с Телом и Кровью Христа, соединяясь и с Христом, и с общиной, и с невидимым миром. Тем не менее, есть это таинство больных. По традиции, оно идет из иудейской культуры, используя помазание маслом в лечебных целях. И, собственно, применялось оно для таких больных, которые не имели возможности принять участие в общей Евхаристии. Тогда вообще не было идеи, что главное – это причаститься. Главным было поучаствовать в общей трапезе апостолов с Иисусом, которая воспроизводилась в Евхаристии. И как с Иисусом это было – действительно, Иисус на Тайной вечери обмакивал кусок хлеба и давал каждому, но для них не это было самым важным, а самым важным было то, что Он находился в их компании. И этот общинный аспект Евхаристии потом как-то терялся, и в средние века, и даже уже ближе к нашему времени, в индивидуальном христианстве самое важное – получить от священника кусочек освященного хлеба, и всё. А таинство больных с самого начала было задумано для человека, у которого не было возможности посидеть за общим евхаристическим столом. В восточной традиции произошла инверсия – был один больной, а вокруг него собиралось много священников. Они молились, и каждый по очереди мазал с молитвой для надежности, и получался собор не мирян, а собор священников. Собрание священников. В русской православной традиции зафиксировался этот обычай общего соборования, когда в Великий Пост после литургии священник производит помазывание каждого человека, имея в виду, что здоровых нет, – может, и поможет. Потому что Евхаристия Евхаристией, но специально помолиться и елеем помазать, может быть, особое что-то даст. Бог милостив, Он к человеческим глупостям снисходит и действительно дает то, что просят. Не совсем понимая, чего просят. Это первая вещь, которую я хотел сказать.

Вторая про Крест. Крест – это для нас сейчас просто обозначение того, каким образом мы себя ставим в такое положение чтобы Бог мог нам помочь. И это важнейший опыт, наверное, в понимании креста, это опыт, когда я могу что-то сделать за другого человека, и тем самым облегчить ему жизнь. Неважно, по хозяйству или в критические какие-то моменты. Отсюда вырастает, мне кажется, опыт того, что я могу молиться за другого человека. В своей молитве к Богу за другого я могу помочь моему знакомому достичь того, чего он сам своими молитвами по слабости или по дурости не в состоянии сделать. То, что Христу мы оставляем, это способность сделать так, распорядиться собой таким образом, чтобы Бог смог простить нам наши грехи. Он это как-то делает. Мы видим только внешние проявления этого. Его крестные страдания и смерть на кресте. Про это богословия много, я простой человек, я на высокое богословие не претендую. Мы говорим, что Иисус как богочеловек полностью посвятил Себя Богу, отдал Себя Богу. И ожидает посвящения от нас тоже.

И вот, что такое посвятить себя Богу? Это значит, из пространства такой вот жизни перейти в пространство, принадлежащее Богу, где Бог есть. Я сейчас говорю на языке математики, на языке топологии. А вот пример из Ветхого Завета, это священная война. Война, на которую израильтяне собираются как на войну – биться с филистимлянами, или еще с какими-то белогвардейцами. Они бьются, их ранят, убивают, одерживают они победу и воину за эти мучения положена компенсация. Компенсация простая – захваченное им имущество врага. Шмотки, всё такое. И вот в священной войне воины должны всё это хозяйство собрать и сжечь. За что боролись? Вот пример перехода из пространства этого мира в священное пространство, божественное. Это пример из далекого прошлого. А более близкий пример – допустим, чеченская война. Конец 90-х, кризис, милиционерам платят мало, жены пилят, а тут возможность повоевать в Чечне за деньги. Выплачивали боевые. И они с удовольствием это делали, потому что когда жена пилит, это сильнее чеченского пулемета. Пулемет, может быть, еще и не попадет. А потом раз – и эти боевые отменили. И пришлось милиционерам ехать рисковать жизнью за обычную зарплату. Тогда как тут столько автомобилистов, столько пьяных, развернуться есть где. Это для МВД была трагедия. Значит, я просто сейчас привел этот пример, может быть смешной – хотя и не смешной совсем, – но хотелось бы, чтобы каждый для себя прикинул, в каких вещах Бог требует, чтобы я отказался от справедливого причитающегося мне вознаграждения за труды, усилия, за всё. Ради Бога.

© Священник Сергей Николенко 2012