Про Закхея – правда, все уже слышали, кто по 10 раз, кто по 50 раз. Все равно хотелось бы эту ситуацию сейчас воспроизвести. Иисус движется с учениками в Иерусалим, а о том, что Он будет проходить, известно заранее, и люди выходят. Это городишко Иерихон недалеко от Иерусалима. Закхей – начальник мытарей, главный по сбору налогов, богатый человек. Для такого заштатного городишки это фигура очень важная, влиятельная, – городская элита. Единственная его особенность – это маленький рост. И вот он лезет на дерево вместо того, чтобы, как положено начальнику, взять своих телохранителей, чтобы они народ оттеснили, или просто вызвать Иисуса к себе. Потому что начальник мытарей и странствующий раввин – это фигуры по социальному статусу несравнимые. Вместо этого он как мальчик бежит и влезает на дерево, чтобы увидеть Иисуса получше. Такая детская реакция человека, потерявшего голову. От чего? Это важный вопрос.

Отчасти ответ на него мы получаем в дальнейших словах Иисуса, когда Иисус говорит ему – Закхей, опомнись, слезай скорей, мне нужно прийти к тебе в дом, чтобы ты меня принял гостем, а не так вот делай. У Закхея состояние шока. Потому что он привык к тому, что, попросту говоря, его никто не любит и никто не уважает по-человечески. В этом городе сборщик императорских налогов, то есть налога на оккупационную власть, это враг и презираемый человек, хуже ГИБДДшника. К тому же богач. И вот он, хоть и богат, и вроде все у него есть, не верит, что Бог ему даст что-то хорошее в человеческом смысле. Уважение, теплоту людей, уважение не лицемерное, а настоящее. Не человеческий страх и презрение, а настоящую дружбу. И когда Иисус обращается к нему, как к другу, у Закхея шок. И народ, конечно, возмущается. Вот как ты проповедуешь бедность, праведность, пятое-десятое, Царство Небесное, а дела у тебя другие. Вот заходишь в дом не к бедняку, а идешь к местному начальнику пить коньяк. Народ это понимает, и Закхей это понимает. Думаю, что он переживает долгожданный опыт того, что Бог его любит. И простая вещь – эти дружеские интонации Иисуса, немножко даже по-дружески насмешливые – слезай мол давай, чего залез.

Интересно, конечно, что дальше с Закхеем. Евангелия всегда эти истории обрывают на полуслове. Стал он христианином или нет? Может быть, после этого случая и не было у него никакой нужды приставать к христианам, вступать в христианские общины. Потому что он узнал, что Бог его любит, и с этим он уже спокойно и плодотворно может жить как нормальный верующий иудей. Ходить в храм, исполнять Закон. Это все будет у него проходить совсем иначе, чем раньше. Будет наполнено сознанием того, что я, Закхей, интересен Богу. А вот сможет ли он дальше работать начальником мытарей, это вопрос. Может быть, да, а может быть, нет. Дальше после смерти Иисуса пойдут драматические события в Иудее, и карьера Закхея уже автоматически окажется невостребованной. Но другая вещь важна. Эти евангельские истории, я повторяю, прерываются на полпути отчасти оттого, что было сильное эсхатологическое сознание – уверовал и всё, больше тебе ничего не нужно, скоро Иисус опять придет. Но прошло 40-50 лет, и уже в посланиях Нового Завета мы видим очень сильный поворот в сознании. Понимание того, что нужно приучаться жить в Римской империи всерьез и надолго, жить по ее законам и одновременно жить как добрые христиане, в Святом Духе. И тогда работа сборщика налогов оказывается такой же работой, как и любая другая, не несет никакой негативной идеологической нагрузки, нужно только ее делать честно. И всё. Аминь.

© Священник Сергей Николенко 2011

На группе зашла речь о ролях. Я думал о том, как это происходило в ранней Церкви, в общинах, ориентируясь на новозаветные тексты. Роль – это всегда некая форма несвободы человека. Человек неосознанно выбирает для себя такую форму поведения, такую форму общения с окружающими и с самим собой, чтобы уменьшить напряжение от жизни. Роли, которые в дисфункциональных семьях возникают у детей, это всё способы поведения, которые, как ребенку кажется, помогают снимать напряжение в семье, накаленную атмосферу, когда все в семье друг другом недовольны. И демонстрирует это в разных формах – в форме раздражения и склок, или, наоборот, в форме показного равнодушия друг к другу, молчания. Ребенку кажется, что он может это разрушить, ведя себя как весельчак или как отличник, как хулиган или просто спрятавшись в одиночестве. Потом эти паттерны поведения человек начинает применять на работе, в собственной семье. И они, как правило, приживаются, потому что любой коллектив устроен как дисфункциональная семья, где есть потребность, структурная и энергетическая, в таких жестких ролях. Повторяю, что это признак несвободы, потому что и человек привыкает быть в этой роли, и окружающие не дают выйти из нее – им это привычно и вписывается в их роли.

Мы видим много примеров дисфункциональности Церкви в описаниях общин в Новом завете, в Евангелиях, в Деяниях Апостолов. Там этим ролям противопоставляются дары Духа. Это то, что вносит специализацию в общину, дары у всех разные. Но одновременно не насилует свободу человека. Мы в чтении из Второзакония читали о даре пророчества, и, несомненно, это основной дар. И пророки были самыми ценными людьми, потому что они могли дать людям главное – показать перспективу, по которой двигаться. Но были и другие харизмы, без которых община не может обойтись, это харизма человека, умеющего формулировать и передавать другим веру. Харизма человека, умеющего душевным теплом, радушием соединить всех. Харизма администратора, то есть способность разобраться с делами, с хозяйством, то есть хорошего домоуправителя. И так далее. Много даров этих. Легко харизму, какой-то дар, разменять на роли. Дар администрирования и сплачивания разменять на роль начальника общины. Дар пророка на роль морализатора, говорящего не по делу и давящего на всех, и держащего всех в рабстве. И тому подобное.

Интересно, как в Церкви одновременно с развитием ее структуры и с развитием этих даров развивался грех. У нашего патрона Игнатия Антиохийского мы встречаем такой образ Церкви, которого совершенно не было в Новом Завете. Образ Церкви, которая держится на трех служениях: епископа, священника, дьякона. Эти функции образуют монашескую структуру, и Игнатий в своих предсмертных письмах увещевает христиан быть сплоченными вокруг, как бы мы сейчас сказали, священноначалия. Это пишет человек, который отправляется на мученическую смерть за свою веру. И он считает, что тогда, в первой половине II века, главная вещь, которая могла спасти Церковь, заключалась в этом. Действительно, очень много в Церкви изменилось с тех пор, и произошла одна важная вещь, на которую историки Церкви стали обращать внимание еще в начале ХХ века, столкнувшись с кризисом Церкви прежде всего в городах. Евангельская Церковь и столпы Церкви, описанной в Евангелии, это деревенские жители. Жители с размеренным укладом, с жизнью лишенной каких-то особых развлечений, без доступа к изысканным произведениям культуры, литературы, всего такого. А церковь начала II века, это исключительно городская церковь. Города на Востоке были скученные, тесные. Там и библиотеки, и гимназии, и театры – всё, в общем. Главное, это конечно бани. Если есть баня, какая там в воскресенье может быть церковь. Шутки шутками, но, может быть, главное испытание для Церкви в этот период, это испытание культурой. Развитой литературной, философской, театральной культурой, которая была в Империи. Крестьянская вера апостолов с этим конкурировать не могла. Другие факторы, конечно, тоже были, и физические гонения. Не хочется делать безапелляционные утверждения, но мне так чувствуется, что этому богатому искушению культуры в Церкви легче всего было противопоставить дисциплину. Как епископ сказал, так и должно быть. Никаких дискуссий, никаких обсуждений. Епископ владеет секретами веры. Дисциплинарный путь очень притягателен и обладает большой внешней эффективностью. Легко большие массы народа удерживать в кажущемся единомыслии и делать так, чтобы они согласованно выполняли какие-то дела, делать это с помощью дисциплины. Дисциплины, в которой личный авторитет руководителя подменяется авторитетом места, которое он занимает.

Те многочисленные движения, которые сейчас мы видим в Церкви – это попытки использовать харизматические возможности Церкви, возможности, которые дают дары Духа. Поэтому мы, как правило, видим, как скучно в приходах, и как живо и интересно бывает в движениях. Хотя интересность это не основной признак свободы духа. Если к нашей группе, нашей общине возвращаться, то у нас тут, конечно, определенные признаки дисциплины есть, но все-таки у нас все время видна духовная борьба. То, что происходит на уровне любви Божьей и человеческой, ее встречи с жесткостью человеческого сердца, со слабостями, с приверженностью иллюзиям и тому подобное. И все время мы в эту борьбу Бога и дьявола оказываемся вовлеченными. И вот те, кому эта борьба неважна, а важны другие вещи – просто тепло, эмоциональная поддержка, чувство принадлежности, – уходят, убегают даже. Много недавних примеров. Тяжело это. С другой стороны, через это видно действие Бога. Очень важным сейчас для меня становится слово «сила» – сила Бога, Δύναμη. Это изгнание нечистого духа, которое было в сегодняшнем чтении Евангелия. У нас выработался свой способ это делать. Иногда он работает, иногда нет. Иногда очень долгим оказывается подготовительный этап, когда человек приходит и очень долго просто не понимает, что тут такое, что за вопросы, про что они. И тогда просто надо терпеть. Терпеть и терпеливо затрачивать много сил, и душевных, и прежде всего молитвенных. Опираться на мощь душевных сил, на мощь жалости, сопереживания, не получается, – эти силы быстро кончаются. А природа силы Духа, она другая. Ее получаешь и ощущаешь в те минуты, когда знаешь, что уже выдохся и не можешь ничего. И вот приходит сила Духа, и позволяет эту слабость пережить и накопить душевные силы. Аминь.

© Священник Сергей Николенко 2011

Мне сейчас немножко грустно, потому что когда Иоанн Креститель крестил, Иордан на месте был, никуда не девался, не надо было его с места на место переставлять, вода была, все было. Спокойнее как-то было. А тут пока что этот период адаптации к новому месту, то одно меняется, то другое, и как-то не успеваешь подготовиться к одним новостям, как уже не успеваешь подготовиться к другим новостям. Это все по большому счету неважно, и, наверное, нужно подготовиться к тому, что это будет стиль нашего пребывания в этом храме с некоторой степенью неопределенности каждый раз.

С крещением Иисуса связывается прежде всего резкое изменение в поведении Иисуса и образе Его жизни. Бог всегда с Ним был, и всегда с младенчества у Него было ощущение отцовства Бога, которого, по-видимому, нам лишь в слабой степени удается достичь. Ощущение у Него выливалось в таких необычных вопросах, которые Он по Евангелию от Луки в 12 лет задавал учителям-раввинам и священникам в храме. Это созревало и пронизывало всю Его сущность, Его тело. Оно наполнялось силой нечеловеческой, особой силой восстанавливать человеческую природу, на разных уровнях ее очищать от греха. На уровне духа и мысли, и на уровне физического здоровья, все эти уровни связаны между собой. Но только после этого события – Крещения в Иордане – мы видим, что Иисус начинает проповедовать Царство, в котором Он царь, Царство Божие, Царство Небесное, и исцелять людей, учить их. Исцелять – эта целительная сила начинает из Него исходить. Мы видим, когда много людей вокруг него, Он истощается, истощается эта сила. Но проходит время, Он молится, уходит молиться в одиночестве, и опять эта сила появляется. Сам Иисус не крестил никого, это делали Его ученики. И вот ученики использовали как бы – мне трудно сейчас строго говорить, я приблизительно – как бы силу этой воды, над которой молились Богу через Сына, через Христа, призывая на эту воду имя Христа, Его силу. И эта сила передавалась крещеным, передавалась, прежде всего, как сила веры. Способность обращаться уже с невидимым Христом, как с реальностью, не с фантазией, не забывать о Нем, а реально просить Его, получать от Него помощь, благодарить Его. Это все не в фантазиях, а в событиях жизни – это то, чего больше всего не хватает сегодняшнему массовому христианству.

После литургии мы будем молиться над водой, в той комнате, я сокращу обряд с тем, чтобы звучала вслух молитва священника об освящении этой воды, и чтобы все могли бы силу своей молитвы вкладывать, присоединять к молитве священника. Но сила не такая, как в медицинских таблетках, это сила Святого Духа, который личность, Он живой. И вот, если я кроплю кого-то этой водой, то Святой Дух не обязан через нее действовать. Он действует через нее, если Он этого хочет.

© Священник Сергей Николенко 2011

Сегодня литургия Слова с выраженным эсхатологическим оттенком. Чтение книги пророка Ионы – сказочная история о том, как Иона пришел в столицу Ассирии, в Ниневию. Ассирия – это была империя почище Ирака с Ираном, очень агрессивная. Походил, попроповедовал, что через 40 дней Ниневия будет разрушена, и там все покаялись, оделись во вретище. Бог пожалел, и обошлось всё. Такая сказка, нарочитая – потому что дальше сюжет оборачивается: Иона, наконец, покаялся сам. Парадоксальная ситуация, – человек, который призывает к покаянию других, и они все покаялись, оказался сам с жестоким сердцем, нуждающийся в покаянии. Первый парадокс в литургии Слова сегодняшней.

Второй парадокс – эти эсхатологические увещевания апостола Павла, обращенные к Коринфянам, когда он говорит, что времени уже осталось мало. Те, у кого есть семья, не привязывайтесь к ней, ищите внутреннего одиночества. И горюющие, плачущие, у кого какое-то горе, уныние – не привязывайтесь к нему, а ведите себя так, как будто ничего не произошло. То же и с радующимися, и с покупающими. И с пользующимися этим миром – то есть, с теми, кто считает, что мы хозяева жизни и мы тут как хотим, так и воротим. Будьте как непользующиеся. Как те, кто в этом мире абсолютно бессильны. Ибо проходит образ этого мира. Это ситуация, в которой мы, как верующие люди, оказываемся. Мы понимаем, что образ этого греховного и неполного, недоделанного мира проходит. Всё то, что заставляет нас относиться к нему, обращаться к нему, не годится, по-другому нужно. Мы это понимаем – одна беда, что этот мир всё не проходит и не проходит, не пройдет никак. Временные, незначительные вещи оказываются гораздо постояннее и весомее, чем вечные, но невидимые, которые то видишь внутренним взором, то не видишь. А то, что есть, оно все время перед нами.

Вчера встречался с друзьями юности, сначала все болтали без умолку, потом начали плакать, потому что слишком многие из тех, кого любили, кто дорог был, умерли уже, нет их, и жизнь идет, как будто их и не было даже физически. А в сердце это место занято. О здоровье сейчас очень много заботы, потому что раньше здоровья хватало на то, чтобы ходить к врачам и лечиться у них. Сейчас на это здоровья уже нет. Не помогают уже врачи. А нас учили так – неважно, какой вопрос, из какой области – найди книжки, разберись и придумай сам, найди решение. И точно так же делаем. И все занимаются самолечением – изучают болезни сами. Все делают гимнастику для акупунктурных точек, для меридианов, не сговариваясь, все вышли на это независимо. Но отличие этих наших друзей от нас с Верой в том, что они увлечены технологией. Важно правильно делать упражнения, правильно питаться. И тогда энергия будет накапливаться, организм очищается. А то, что эту энергию упражнениями накапливаешь, но потом она за три минуты вся уходит в невроз и через невроз уходит на обогрев космического пространства, вот это не доходит. Нет понимания, что духовная жизнь – это реальность. И позиция в религиозном отношении у них такая – мы верующие, но мы вне религий. Потому что религии – это другое. Вера это то, что не противоречит науке, а религия – это то, что противоречит науке. Это суеверия и глупости всякие. Глупости, связанные с политикой, человеческой глупостью и тому подобное. Точнее, со стремлением людей, чтобы с ними обращались как с глупыми. Объяснить не объяснишь, конечно, ничего, да и задачи у меня такой не было. Я давно уже не обращаю внимания на то, что люди говорят про себя. Я стараюсь сквозь это проходить к тому, что у человека на сердце. А на сердце много боли и видно – кто-то в детстве получил много любви, и теперь какие бы он глупости ни говорил, эта полученная любовь позволяет ему тащить на себе других, тех, которые недополучили или совсем не получили. Они прямо на него вешаются гроздьями, в виде жен, друзей, подруг. И он думает, что у него никаких высоких принципов нет, ничего такого нет – думает, что просто живет в свое удовольствие, а на самом деле он обвешан такими людьми, которые то, что им Бог должен был дать через родителей, берут себе через него. Интересно это всё, и действительно, когда эти вещи наблюдаешь, слова слушать совсем неинтересно становится.

И другая вещь – Иисус проповедовал. Но это было не такое бла-бла-бла, которое в храме. В храме, где священнику важно повернуться правильно, движения все правильно сделать, слова сказать. Это принципиально другое было. Кто-то приходил послушать слово. Люди, которым истина была важнее всего. Но я думаю, в толпе, окружавшей Иисуса, – если действительно это были большие толпы, – таких людей были единицы. Основной массе здоровье нужно было. Здоровье, избавление от обремененности нуждами, тяготами этого века. Те, кому нужно было здоровье, получали исцеление. Эффект был. Те, кому нужно было психологическое утешение, получали его, потому что рассказы о Царстве, другом мире, другом принципе жизни завораживающие. Но это всё кусочки истины. Истина, она в полноте.

Думал я об Иисусе – о том, что такая внутренняя целостность у Него была не просто на психологическом уровне, духовном. Хотя, когда мы говорим «духовный», мы не сильно понимаем, о чем идет речь. Я думал о том, что у Него очень крепко душа была сцеплена с телом. Об этом можно говорить в психологических, эзотерических терминах. Но то, что с Ним сделали, это была смертная казнь «два в одном». Бичевание – это была, по сути дела, смертная казнь. Она просто формально не считалась смертной, а фактически люди не выживали после этого. И потом марш-бросок с перекладиной от креста, и это висение на кресте. Душа никак не отлипала от тела. Очень сильная была внутренняя энергия – условно говорю «энергия» за неимением более подходящего термина – энергия, которая, когда выплескивалась на этих покореженных людей, их восстанавливала настолько, что не только физические органы, нервные, мышечные ткани восстанавливались, но и пораженные болезнью и грехом мозговые структуры восстанавливались, так что человек оказывался чистеньким и свеженьким. Иисус его только предупреждал – иди и больше не греши. Не делай так, как ты делал до этого, ты можешь, у тебя внутри все подготовлено к этому. Такая энергия целостности. И вот, наконец, ресурс ее исчерпался до такой степени, что произошло разделение физического тела и души. Но аналогия такая, грубо говоря: человек стукнулся лбом, у него искры из глаз посыпались, он некоторое время в себя приходит, а потом пришел в себя и всё. Мы говорим, что это была настоящая смерть. Она как бы и настоящая, и не как у других людей, потому что после нее опять произошло восстановление. Но восстановление гораздо более сильное, – ну я простыми такими словами говорю, – чем до этого. Потому что душа приобрела над телом ту власть, которую не имела до смерти Иисуса. И почему это произошло, и как это произошло, это тайна, для нас пока что закрытая совершенно. Смерть оказалась этапом, кризисом, необходимым для такой перестройки, чтобы еще большую полноту это существо, эта личность приобрела. Полноту, уже находящуюся за границами наших местных, тутошных органов восприятия, и способности переработать это мозгом адекватно. Была дихотомия известная в 60-х годах – физики и лирики. Это такая вещь, где физика и лирика воедино соединены, тайна человеческого «я», человеческой личности, человеческой воли и физического устройства мироздания. Это всё что-то одно. Аминь.

© Священник Сергей Николенко 2011

В следующий четверг будет праздник Крещения Господня, мы по обыкновению будем отмечать его в воскресение. Это один из центральных праздников рождественского цикла, и в это воскресение в литургии Слова вводится фигура Иоанна Крестителя: важная фигура в евангельской истории, без него не получается никак. Это довольно странно, потому что с тех пор два тысячелетия уже прошло, и в истории человечества, в нашей истории были великие люди, величайшие и святые, а мы все возвращаемся каждый год по нескольку раз к этому человеку, Иоанну Крестителю. Человеку из глухой провинции, малообразованному. Здесь описывается его одежда, одежда пастуха, этим подчеркивается, что он человек простой, не книжный, человек, проводивший большую часть жизни на свежем воздухе в общении со стадом.

Тем не менее, когда библеисты анализируют проповедь Иоанна Крестителя, эта проповедь, оказывается, содержит элементы учения, секты ессеев, – об этой секте стало известно сравнительно недавно, лет 60 назад. Это была группа людей, ведущих аскетическую и мистическую жизнь. У них очень сильным и, может быть, нехарактерным для той эпохи в Израиле, было ожидание пришествия мессии, причем двух мессий. Им казалось, что один спаситель должен прийти как политический вождь Израиля, как бы администратор от Бога. И вторая фигура – это духовный вождь, порождение Бога, который одержит победу над сыном дьявола, над сыном темных сил. И вот это порождение темных сил на земле, по их мысли, представлялось как опасная ядовитая змея, ехидна. Сын Божий должен был эту змею победить. Точно их верования сейчас установить не так легко, но примерно так было. У них не укладывалось в голове, что спаситель или обещанный царь – спаситель Израиля, а следовательно и всего мира, – что в обоих этих планах, и на политическом и духовном, это может быть один и тот же человек.

Это предупреждение для нас, что очень трудно от политики, от политической деятельности ожидать той чистоты, которая в интересах Бога. Тут, конечно, немного преувеличено, как обычно в восточных писаниях, когда говорится, что выходила к нему вся страна Иудейская и крестились от него все в Иордане, исповедуя грехи свои. Конечно, не все, и конечно, это было сравнительно мало людей, количество, исчисляющееся тысячами, не десятками тысяч, не сотнями. Но популярность Иоанна в народе была очень большой, хотя крестились крещением покаяния не так уж много людей, по-видимому. Движение покаяния и было подготовкой людей к приходу ожидаемого мессии-спасителя, которое представлялось по учению ессеев гораздо более пугающим, чем учила официальная иудейская церковь. Иоанн Креститель, как мы в Евангелиях читаем, учил и проповедовал, что мир настолько испорчен, и люди в себе настолько испорчены, что Богу придется уничтожить всех и начать все заново. Праведников лишь какие-то единицы. Это была проповедь очень зловещая и пугающая, но мы знаем, что таких зловещих проповедников много, и сейчас политологи такие зловещие есть, которые пророчествуют, что все разрушится, Россия через несколько лет развалится, мировая экономическая система рухнет, новый кризис, конец всему. Это такая драматизация, и люди нормально это все в пол-уха слушают, потому что понимают, что на самом деле все как-то Бог на тормозах спустит. А вот эта проповедь Иоанна Крестителя людей задевала сильно и задевала чувство реальности, – то, что сила греха, сила испорченности человека, и неспособность все как-то искренне, честно и как следует делать исключительно большая. Крещение покаяния – это была не гарантия того, что отныне человек будет праведный, Бог его будет рассматривать как праведника, и уничтожение мира этого человека не коснется. Это не гарантия была, это была такая просьба, вопль к Богу в виде действия. Я отказываюсь, пытаюсь отказаться от моих грехов, и прошу Тебя, омой меня, Боже. Только просьба. Важно для этих евангелистов, которые составляли Евангелие, и для христиан того времени, что именно в ответ на эту просьбу вдруг и появился такой человек Иисус, которому удавалось действие, которое только Бог может сделать – простить человеку его грехи.

© Священник Сергей Николенко 2011

Ветхозаветная история с множеством деталей, очевидно, родных и важных для иудейского народа того периода, когда создавалась иудейская Библия. Саул – это первый царь Израиля, царь, которого помазал пророк, – то есть, настоящий царь. Помазание пророком – это такая гарантия того, что царь избран от Бога. Мы видим, какое у самого пророка Самуила было неоднозначное отношение к монархии. До этого было в Израиле несколько поколений, когда существовал режим теократии – это примерно то же, что демократия, но только конституцию пишут не политологи, а пророки. Конституция Израиля тех времен – это закон, полученный через пророка Моисея, и позже детализированный. По этому закону и пытались выбранные судьи, назначенная власть, править этим народом. Эта попытка потерпела крушение, и народ запросил видимую и осязаемую фигуру власти, царя, как у всех нормальных окружающих языческих народов.

Сейчас царь – это больше символическая фигура. В Британии есть конституционная монархия, королева сейчас – это символ нации, который не занимается конкретными политическими делами, но воплощает в себе достоинство и совесть нации. В России всегда было по-другому, и мало что изменилось по сегодняшний день, потому что президент или генсек, это всегда больше, чем президент или генеральный секретарь. Президент, который пытается быть просто президентом, исполняющим обязанности верховного правителя, он тут не удерживается никогда. Народу нужен царь как персональное выражение высшей власти, которая держится не на авторитете законов или конституции какой-то дурацкой, а держится на авторитете более высокого порядка – или Бога, или дьявола, это не так важно. Над верховным правителем могут иметь патронаж дьявольские силы, инфернальные силы, все равно народу он будет угоден. Народ будет стонать и трепетать и в то же время наслаждаться этим трепетом. Это свойство греховного человека, получать наслаждение от собственного рабства и убегать от свободы.

Первые три царя иудейских, наиболее яркие и данные от Бога по большому счету – Саул, Давид и Соломон. Тексты подчеркивают, что это всё были красивые люди. Сознание или интуиция того, что верховный представитель народа Божьего, народа, угодного Богу, должен быть красивым. В его красоте отражается красота народа, в его мудрости отображается мудрость Божия, которая распространяется на народ, и так далее. На деле мы видим трагедию в том, что Саул явно не дотягивал до царского достоинства и был полу-верующим, полу-язычником. Потом уже во второй половине жизни мы видим его как психически тяжело больного человека, психопата. Тем не менее не обсуждается – все равно он царь, которого Бог избрал через пророков. Это тайна отношения народа и верховной власти, которая в Библии все время просматривается. Какой человек у власти находится, это очень важно для народа, кардинально важно, и одновременно совсем неважно. Бог использует этого человека как свой инструмент для народа, и одновременно отношения Бога с народом и замыслы Бога о народе простираются гораздо дальше, чем личность этого правителя. Политика и важна, и неважна. И тот человек, который полностью погружается в политику, он неправ и не может оставаться перед лицом Божиим. Точно так же и человек, который игнорирует политику, считает ее занятием низменным и небожеским, он тоже неправ.

В божеском смысле политика – это высочайшее искусство и дар Божий, который без помазания Богом не осуществляется. Значит – это дар, выносить откровение Божие о народе сегодня, сейчас, выносить пророчество Божие, и сформулировать в словах, понятных для людей. Собрать группу людей, способных к такому формулированию. Людей чистых, бескорыстных и развитых интеллектуально и нравственно. Группу людей, через которых эти идеи проходили бы в народные массы. Без вульгаризации, без потакания низменным мотивам, без популизма. Это страшно трудно. На примере нынешних политиков, нам кажется, что это просто невозможно. Но исторические примеры показывают, что это не так. Создание американского государства, например, которое было основано на очень глубокой вере тех великих протестантов, которые это делали. Это не единственный пример.

К сожалению, Евангелия нам тут не дают ничего, потому что Иисус жил в другую эпоху. В Израиле в эту эпоху был глухой застой. Не было никакого потенциала для изменения в политическом отношении. И видно было, что с Божьей позиции необходимости в этом не было. Необходимость была больше в другом. Необходимость заложить внутренний фундамент в людях, фундамент, который в ветхозаветной истории как-то обветшал и раскрошился. Нужна была новая весть о невидимом царстве, о невидимом Царстве, в которое есть путь и есть путь из невидимого Царства сюда. Царства возможности нести правду и милосердие Божие в этот мир. Иисус эту миссию выполнил, по-своему. Но не в привычном нам политическом смысле. Сейчас раздаются голоса о том, чтобы устроить какие-то религиозные политические партии, христианскую партию – ради Бога, но это же у нас на сегодня будет жанр «а вы друзья как ни садитесь, все в музыканты не годитесь». Людей, которые когда-нибудь от Бога могли бы быть настоящими политиками на разных уровнях, и на высоком, и на уровне местного управления, этих людей, попросту говоря, должны воспитывать мы. Воспитывать через настоящую религиозность и через здравое отношение к вопросу о политической власти вообще. Аминь.

© Священник Сергей Николенко 2011

Рождество у нас совсем уже заключительное. Уже рождественская служба прошла в латинской церкви, в православной, и вот сегодня у нас. Я тревожусь, потому что надо сказать какие-то слова, которые соответствовали бы этой тайне – одной из тайн нашей жизни с Богом. Так ничего и не придумал, только думал с утра, что вот это время, на которое, собственно, церковь назначила Рождество, это самое тяжелое время года, мало света. И у нас это время особенно тяжелое, потому что и света нет, и зимы нет, всё темное. Снег, он давал немного света в это время. И вот мы знаем, что с этого периода день увеличивается. Солнце будет вставать всё раньше, освещать наши дома, наши убогие одры, на которых мы мучаемся ночь. Мы знаем, что это будет, но этого нет еще. По-прежнему такое же темное и унылое время. Чем мы отличаемся в этом отношении от современников Иисуса, от язычников, которые праздновали этот день, не думая еще о Рождестве, не думая еще об Иисусе?

Это был не просто праздник. Это было ощущение тягостной неуверенности, что если мы сейчас богам мироздания не помолимся, не отдадим им жертву, то не наступит увеличение дня. Тьма так и будет господствовать всё больше и больше с каждым днем. Это совсем другое сознание. И именно это сознание, я повторяю, Церковь и использовала для назначения праздника Рождества. Сознание крайне драматичного течения дел, выход из которого может быть только по воле высших сил и по молитве нашей, испрашивающей благоволения этих сил. Мы можем говорить о том, что рождение Христа и новый путь к спасению были нам даны бесплатно, мы не делали для этого ничего. Но и не бесплатно, потому что даже в библейской истории, которая небольшая, которая отражает духовный путь очень маленького народа, даже в библейской истории мы видим, как люди стремятся к свету и как не получается у них, и как они сворачивают всё время в тьму, из тьмы опять стремятся к свету, не удерживаются на этом пути. Не достаточно видят, как папа Бенедикт сказал в речи к сотрудникам Римской курии, сетуя о Европе, о ситуации в первом мире. Люди хотят доброго, но мотивации у них не хватает, останавливаются на полпути. И христианство наше такое полудохлое христианство, которое оказывается через запятую в одном ряду с другими важными делами. Через эти праздники Бог дает нам возможность встряхнуться, пережить новизну. Говорю, и такое уныние на меня накатывает – уныние, несмотря на то, что я всё знаю. Я не по книжкам знаю, что Христос есть, Он помогает, Он спасает и меня, и других, и через меня других, и использует меня как инструмент. И тем не менее детской радости нет, эмоциональная тяжесть, и не могу ничего с ней сделать. Может быть, помолимся, попоем еще, причастимся, и хорошо будет.

© Священник Сергей Николенко 2011

Действительно, как было сказано выше, эти праздники когда-то были свалены в одну кучу, и ничего, как-то люди спасались. Эти праздники Господни – начало жизни Иисуса и как бы оформление Его как человека, оформление Его миссии, оформление Иисуса как деятеля. Его Крещение – последний из этих праздников, когда уже понятно, что дальше последуют всякие неприятности. А Рождество – это праздник безоблачный, с ясно выраженным эсхатологическим характером. Собственно, кроме эсхатологии с богословской точки зрения в этом празднике ничего и нет. Рождение ребенка это архетипический повод для радости, просто радость по поводу рождения ребенка – она встроена в человека, вделана в него. Но на нее должна накладываться радость более высокого порядка, радость того, что в конце всё будет хорошо. Наша судьба такова и наши отношения с той частью реальности, которую мы не видим, но без которой очевидная внешняя реальность не существует, таковы, что для нас всё будет хорошо. Для нас – это значит, и для тех, кто нам дорог, для тех, без счастья которых нам хорошо не может быть. Это возможность порадоваться, не думая ни о чем неприятном. Хотя предполагаем, что жизнь этого младенца пройдет не безоблачно, так же как и наша жизнь, как и жизнь наших близких, но сейчас об этом можно не думать и не беспокоиться. Может быть, это единственный праздник в году, когда можно отдаться мечтам и знать, что эти мечты доброкачественные, что это не уход от жизни в фантазии. Ну и вот, повторяю, что праздник Крещения – это праздник близящихся неприятностей, потому что Иисус уже не ребенок, а ответственный человек, который ответственно заявляет свою позицию и будет за это отвечать перед обществом, перед тем силами, которым Он и Его миссия противны.

Недавно у меня был длинный разговор с одним человеком, очень характерный. Я сейчас постараюсь, не нарушая конфиденциальности, рассказать о нем. Не мальчик уже, не молодой человек, средних лет. Слабенький, как и почти мы все. Со слабенькой головкой, со слабенькой психикой. И воспитание получил как большинство из нас таких же – родители этой слабости не понимали. Не могли к ней приспособиться и в нее попасть. Для советских людей это всё нормально. В результате неспособность иметь с людьми отношения, изоляция, неспособность учиться, работать, они просто накапливались годами. Понятно, с чем это обычно соединяется – с алкоголем, с другими способами легкого ухода от жизни. А потом тоже происходит обычная вещь – такой человек начинает болеть. И головка слабенькая, он не может причины этого всего объяснить на моральном уровне, на нравственном, на уровне ценностей – ценности не формируются у такого человека, крепкие, укорененные, пережитые по-настоящему. А Бог такого человека учит через болячки. Вот какая-то болячка вскочила – не понимает, в чем дело, лечит-лечит, она не лечится. А бросил пить – она прошла. Прекратил какие-то неупорядоченные отношения с женщинами – другая болячка прошла. На таком уровне, без философствования. С философствованием не получается, потому что при таких слабых головках, если грубо говорить, в каком состоянии я сегодня проснулся, такая у меня и философия. Проснулся с головной болью – всё плохо, философия пессимистическая, мир никакого смысла не имеет, и гори оно всё огнем. Проснулся в хорошем настроении, солнышко светит, не болит ничего – Бог есть, Бог меня любит, я должен любить других , всё хорошо. Устойчивости нет никакой. Эти болезни, они оказываются действительно единственным фактором воздействия, когда я действительно начинаю понимать. Ведь у психопатической личности отношения с другими не складываются не потому, что они очень нечувствительные, грубые, совести нет – наоборот, потому что чувствительность чересчур высокая, и человек приучается этой шоковой боли не чувствовать. При малейшем напряжении уходить от этой боли или эмоциональной тупостью, или вспышками ярости, насилия. А так, человек считает, что у всех совесть есть, а у меня нет. У всех получается с переживаниями вины, а у меня не получается. И действительно, пока это всё глушится алкоголем, курением и прочим, получается полу-животное, которое плывет, как льдина. И что такого человека приводит в Церковь, к Богу, непонятно, потому что тяга есть к Богу, как к реальности, которая избавляет от мучений, но одновременно и ярость, и злоба на Него периодически возникают несусветные. Но если такой человек в Церковь приходит, ему становится легче на какое-то время. Потому что в той мере, в какой эти разрушительные привычки приходится оставлять, восстанавливается мозг, восстанавливается эмоциональная сфера. Но если человек считает, что я пришел к Богу и только к Богу, и должен Его любить, то отношения с людьми как не получались, так и не получаются. Такие же они короткие, вспышками рабской слепой привязанности, которая потом с такой же легкостью переходит в ненависть – не получается ничего. И человек думает, что если он пришел в Церковь, то так и должно быть, это правильно, потому что привязанным надо быть только к Богу, а не к людям. И он ходит на бесконечные молебны, литургии, мессы, розарии. Ощущает, что душа очищается, душу наполняет мир, и тут же раз – эти внезапные тяжелейшие вспышки ненависти к себе, к другим, к Богу, к иконам. А некоторые в таком состоянии крестятся, и их церковная жизнь превращается в мучения для окружающих. Другие не решаются креститься, у них для этого хватает такой звериной чуткости, потому что понимаю, что вот я свяжу жизнь с Христом, и придется мучиться как Он. Но это остается на неосознанном уровне. А тревога эта заполняется рационализациями, что вот я еще не всё про Церковь знаю, что мне еще многому надо научиться, или что я по национальности традиционно должен быть или иудеем, или мусульманином, как же я пойду в христианскую церковь. Или я вижу, некоторые крестились, а потом перестали ходить, значит, им это не помогло совсем, – вдруг и мне не поможет. А реально что – реален этот страх мучений, которые придется преодолевать, если я попытаюсь выполнять вторую половинку заповедей – возлюби Бога и возлюби ближнего как самого себя. Решимости на отношения с ближними нет. Табу на это. И я сейчас об этом говорю в психологических терминах, можно говорить в терминах дьявола и бесов. Если человек этого не осознает, конечно, важно показать ему именно это – показать, что дело в этом. И конечно, это вызывает и ярость, и злобу, и прочее. И дальше уже дело человека, что с этим делать. Принимать это как истину, как главную истину, которая на самом деле стоит между мной и крещением. Между тем, на что пошел Иисус, принимая крещение, и чего хочу всеми силами избежать я для себя. Если человек это осознает, и не заглушает это сейчас же защитой, рационализацией, то с этим уже можно как-то работать. Можно помочь этому человеку, если он попросит помощи в этом. А если нет, то нет, тогда только утереться и тихо молиться. Ну вот – неожиданно получилась проповедь на тему Крещения. Аминь.

© Священник Сергей Николенко 2011

Вчера ехал в машине, слушал радио и там сказали: специалисты отмечают, что много народу не будет праздновать Новый год, будут сидеть на работе. Кто-то для того, чтобы выслужиться, потому что впереди кризис и надо зарабатывать очки у начальства. Многие просто говорят, что не будут праздновать как принято, потому что наступило всеобщее разочарование, особенно в Москве. Народ выходит на митинги, десятки тысяч человек, а ничего не меняется, ничего не происходит. И вообще в принципе все эти столь продолжительные новогодние праздники – мы говорили на группе, что праздники это такая таблетка, – вот это такая большая таблетка для всего “советского” народа. Съешь и потом давай работай долгое время. Много говорилось о том, какой жуткий вред, как много людей фактически доводят себя до полного истощения, и морального и физического, за эти десять дней. И это очень резко контрастирует с тем, как Церковь воспринимает Новый год. Сейчас-то никакого нового года нет по церковным понятиям, и это странно, потому что есть месса на начало нового года. Но когда ее служить – ведь завтра торжество Пресвятой Богородицы. Получается, что месса для буддистов, для тех стран, где в другое время год наступает. Для нас важно вспомнить, как мы начинали новый церковный год, с началом Адвента. И как он в церкви совершается – в похоронном настроении. Вся последняя неделя уходящего года это пение Dies irae, мы хороним старый мир. Некое понимание того, что мир, в котором мы живем, очень несовершенен, преходящ, ненадежен. Жить ему осталось не так долго.

Первое чтение из послания от Иоанна – я на днях ясно увидел этого старичка, вокруг него собралась молодежь, стало плохо: и гонят, и убивают, и отовсюду уже выгнали, и все говорят «ну почему, что ж такое» а он говорит про любовь, самое важное, что ему нужно сказать. Да, – говорит, – ушли от нас многие, ничего страшного, потому что не поняли, куда пришли на самом деле. Церковь тоже встречает новый год в понимании того, что нужно подводить итоги. Есть другой церковный мир – Азии, Африки, – папа недавно туда съездил и обалдел, просто представить себе не мог, как там все хорошо, какая там вера у людей. А здесь, в нашем церковном мире, видно, что он хиреет, слабеет, сотни тысяч уже ушли из Церкви, потому что не понимали, к чему принадлежат, никто им не объяснил, не показал на своем примере. Чем замечательно празднование Нового года -несмотря на всю мишуру, празднуется сотворение мира из ничего и воссоздание мира в конце концов под главой Христом, которое будет в конце времен. Мы можем на короткое время на самом деле ощутить как это прекрасно – закончилось старое, началось новое, рождается что-то при том, что раньше было много плохого, страдания, боли, обид, огорчений и так далее. Как когда смотришь весной на цветы и глупо сентиментальничать по этому поводу – оно каждый год растет, и ты умрешь, оно все равно будет расти, это просто трава и цветы. Но ты понимаешь, что это совершенно новое, вчера еще было мертвое, а сегодня не верится, насколько все прекрасно и хорошо. И вот Новый год про то, что на том, что казалось мертвым, Бог снова позволяет вырасти чему-то новому, прекрасному и чудесному. Для того, чтобы это родилось в природе, должно упасть семя растения, а чтобы родилось в нас, должно упасть семя слова. То есть присутствие самого Христа. Мы должны по-новому Его в себя впустить, чтобы Он дал возможность вырасти чему-то новому. Мы должны подумать, каким образом мы не даем Ему в нас упасть – уже есть какая-то на Него обида или предубеждение по отношению к Нему, что Он какие-то вещи исполняет, которые Ему интересны, а то, что мне интересно, не исполняет или считает неважным. Предубеждение по отношению к себе, что я не могу быть таким, каким Он хочет меня видеть, потому и надеяться особенно не на что. Предубеждение к Церкви, в которой я живу – что она такая никакая, не дает мне удобрений, воды, света и так далее, нужных мне для того, чтобы вырасти. Есть какое-то время, короткая передышка – у всех по-разному, конечно, – чтобы в этот год войти с осознанием, благодарностью, что поменять жизнь возможно, что можно менять жизнь. Но надо отчаянно этого хотеть и отчаянно об этом просить.

© Священник Кирилл Горбунов 2011

Сегодняшние чтения – это тщательно подобранные чтения из Ветхого Завета, исполненные надежды, и новозаветное чтение, исполненное радостью новизны, хотя в Ветхом Завете и встречаются, и не раз, фрагменты, исполненные безнадежности. Но сейчас был выбран отрывок, исполненный надежды. Новизна, которая у первой Церкви была связана с тем, что было очень необычно, этот новый культ, культ жизни в Духе, жизни, в которой происходили необычные явления Духа по общей молитве, этот необычный стиль жизни, когда крестившиеся члены общины освобождались, наконец, от господствующего в обществе Духа двигаться наверх – двигаться к богатству, успеху, знатности. Это всё заменил призыв к свободе от греха, это стало главным мотивом. И главным источником новизны.

Сейчас я смотрю на нынешнюю жизнь, на общество, которое полу-христианское, полу-языческое. Характерный пример – это председатель избиркома Чуров. Он по воскресеньям, одетый в стихарь, читает у себя в храме, примерный христианин, а одновременно под его руководством творятся на местах те вещи, которые творятся. И он этого как бы не видит. Мы не знаем – может быть, к счастью, – о чем он там исповедуется, но нам, людям, которые идут на выборы или не идут, от исповеди его не перепадает ничего. Он показывает, что у него все в порядке. И это общество, наполненное такими как бы полухорошими людьми. Несколько суббот назад, когда был митинг, мы шли в сторону, противоположную потоку людей, к метро, и очень много мимо нас прошло молодых лиц, людей средних лет, и нельзя сказать, чтобы это были лица какие-то порочные или грубые, или какие-то неблагополучные. Наоборот, они все были отмечены и печатью материального благополучия, и печатью определенного интеллектуального развития. Но я всматривался внимательно, одухотворенности не было в них. У кого-то было в лучшем случае проявление солидарности на лицах, такое, может быть, ущемленное самолюбие. Одна совершенно безумная дама у Каменного моста, прекрасно одетая, накрашенная, прокуренная, выскочила из машины и спрашивала нас лихорадочно «как пройти, как пройти».

И с другой стороны, смотришь на это православие, с нарочито постными лицами, с волосиками на пробор, эти дамы духовные с поджатыми вечно губками. И это тоже беда. И невольно вспоминаются слова евангелиста Иоанна, когда люди Иисуса и приветствовали, и относились к Нему как к властителю их сердец и дум и всего. Иоанн пишет, что Иисус себя им не вверял, не доверял, потому что знал, чтó в человеке. Наша жизнь проходит на фоне постоянных духовных побед и поражений, и повторяю, что это съедает то ощущение новизны, которое было в первой Церкви. Если говорить о зависимых наших братьях и сестрах, с которыми многие из нас общаются, я уж не говорю о созависимых, это тоже такая череда взлетов и падений. Взлетов, когда Бог помогает человеку выжить, бросить пить, и человек останавливается на этом, не понимает, что и дальше с его стороны требуется такое же фантастическое усилие и фантастическая готовность к другим вещам. Он не готов к этому, потому что уже не умирает от алкоголя, как-то может жить. И получается такой полухороший-полуплохой человек, как все.

Думал я о Рождестве, что это за штука была, потому что в двух Евангелиях говорится об этом событии только в маленьких фрагментах в начале. Основной весь текст Нового Завета, послание апостолов, корпус посланий апостола Павла, – там ни про какую Марию не слышали даже, и размышлений о рождении Иисуса там практически нет. То, что мы празднуем сейчас, это ответ на потребности людей Церкви. Вот я думал об этих потребностях, и насчитал основных две потребности.

Одна – это потребность иметь солидно сколоченный миф, в который можно верить, который можно передавать, и который надежно защищает от вопросов и сомнений. Вот это очень сложное богословие Воплощения и богословие Марии – Девы, Матери Бога, Ее девства, которое никуда не делось после рождения – это богословие, которым христианская церковь жила полторы тысячи лет и во многом продолжает жить. Оно отвечает на еще одну фундаментальную потребность человека, о которой мы тут не раз говорили – потребность в материнском лице Бога. Отцовское лицо Бога обращается к человеку вроде бы как к разумному, ответственному существу, с которого можно спрашивать за грехи, вменять можно грехи. Материнское лицо совсем другое. Это та, которая прижимает к себе нашкодившего или ненашкодившего ребенка, и все прощает, и обволакивает этим материнским теплом, не спрашивая ни о чем. Потребность в таком материнстве у человека есть, и я бы сказал, что потребность в таком материнстве есть у падшего, греховного человека. Это потребность не нести никакой ответственности перед Богом, перед людьми, перед собой. Если посмотреть на Богородичный культ в церквях ортодоксальных – католической, православной, – то видно, как эта компонента греховная, слабодушная, она есть. Да, действительно, мы сознаем свое бессилие, и я сознаю свое бессилие быть хорошим, быть добрым по-настоящему. Но это другое.

Я думал еще о Боге – мы привыкли употреблять формулы «Бог истинен», «истинная вера». Но что это во внутренней жизни Бога означает? То, что Бог верит сам себе. У Него есть возможность полностью себе верить, объективная, и Он это делает – это не фантазии, это просто понятно. Внутренняя жизнь Бога основана на полном доверии. И я пытался думать, какие позитивные основания для рождественского всего этого хозяйства есть в Церкви, и подумал, что может быть, там лежал и опыт крещения. Я крещу другого человека, и с этого момента я знаю, что в нем появляется то, чему можно верить. В нем появляется «кусок», достойный доверия. Всё остальное в нем подвержено обману, но на этот фрагмент всегда можно рассчитывать. Это правда – идея нового рождения, рождения в Духе, и прочее бла-бла-бла. Может быть то истинное, что у нас в Церкви связывается с Рождеством, с рождением Иисуса, это представление о том, что появляется личность, достойная абсолютного доверия с самого начала. И настолько в этом отношении удивительная, что ко всемогущему страшному Богу обращается как «авва» – «папочка». Как моя дочка ко мне обращается – «папаша». К чужому человеку она так не обратится. Связи доверия, которые больше кровных, больше каких-то по-человечески эмоционально переменчивых. Вот это позитивная вещь, на которой я сейчас сосредотачиваюсь, переживая наше, по обыкновению, двойное Рождество. Аминь.

© Священник Сергей Николенко 2011