Семья Святого Лазаря

Рим 12, 6-14; Мф 9, 1-8

В послании к Римлянам говорится о разных дарах, которые Бог распределяет по общине. Дар служения, дар учения, дар ободрения, дар милосердных дел, дар руководства и так далее. Эти все дары в общине должны быть, и если какого-то существенного дара нет, то община не получается просто, не хватает в ней для общины. Вот, еще священник добавляется, у которого тоже какие-то дары должны быть. Но у священника по нынешнему устройству Церкви обязанностей слишком много: и Евхаристию совершать, и грехи прощать, и соединять венчающихся, и хоронить, и прочее…

Исповедовать, быть духовником – это же тоже дар. Одно дело, когда человек приходит на исповедь и говорит «в пятницу мясо ел, других грехов нет» и священник ему говорит: «ты плохо сделал, это большой грех, в Церкви положено в пятницу не есть мяса, вот тебе епитимия, читай розарий скорбный круг, прощаю тебе твои грехи». Что произошло? Ничего не произошло. Это всё не имеет никакого отношения к Богу. Просто осуществилась договоренность между верующим и священником, что я покаялся, ты мне сказал, что Бог меня простил, я могу идти к причастию. Допущен. Богу это всё неинтересно.

Где-то в псалмах, когда я их еще читал и помнил, что написано в каком-то покаянном псалме – гну душу мою перед Господом. Я сейчас буквально не помню, но картина перед глазами такая, что человек жестоковыйный, который упрямо держит голову и из упрямства не склоняет ее никогда ни перед кем. И этот человек, понимая свою вину перед Богом, гнет шею свою несгибаемую, старается ее согнуть. Это усилие, оно на покаяние уже больше похоже. А священник, у него должен быть дар найти, что у человека болит на самом деле в душе. Дать возможность ободрить человека, говорить об этом, открыть это перед лицом Бога. Особый дар, далеко не у каждого священника есть, и массу священников я вижу, которых вполне устраивает поговорить о ерунде какой-то на исповеди, чтобы только не доставлять дискомфорта ни человеку, ни себе, чтобы напряжения какого-то не было, не дай Бог.

Точно также допустим, дар проповедника. Каждого священника в семинарии учат говорить проповедь, предмет такой есть – гомилетика. Ну научили, как склепать проповедь, а что толку? Сердца надо зажечь, а это совсем другое. Мы говорим, что слово Божие живо и действенно, оно как обоюдоострый меч. Ради Бога, но это слово Божие, которое в Библии, оно как правило в виде полуфабриката, нужно туда еще добавить соли, перца, подогреть, это приготовить как следует и человеку дать. Для этого дар нужен тоже.

Я помню одного священника, который в простой аудитории проповедовал про Евхаристию, и суть его проповеди была такая, что вы там помолились, причастились, выходите с мессы, освеженные, с благоговейным чувством, но не это важно. А важнее, если ты, выходя со службы как бы вдруг вспомнил, что у тебя есть родственница тетя больная, которой ты не звонил долго, что позвонить надо, узнать о самочувствии, хоть и не хочется, потому что она начнет говорить ерунду всякую скучную, но надо это сделать. Это важнее, чем чувства благоговения после мессы, благодати. Примерно так он говорил, и пока он говорил церковные слова про ощущение благодати после службы, публика с привычными благочестиво-пустыми физиономиями этому внимала, а когда он сказал про эту тетю, оживились глаза, оживились лица у людей. Я повторяю, не у каждого дар такой…

Еще вопрос солидарности общины со священником. Я думал про сибирскую католическую субкультуру, сибирско-казахстанскую, какой она была при советской власти. Там были единичные приходы, в которых были немецкие общины, польские, состоящие из ссыльных в основном, и священники, которые там удерживались, тоже были из этого же круга как правило, прошедшие лагерь, ссылку и отказавшиеся уезжать к себе в благополучную более-менее Белоруссию, Литву. И там действительно была солидарность. Качество этой солидарности неоднозначное, потому что она во многом базировалась на том, что это государство чужое для нас, оно нас переместило в Сибирь, заставило там жить. Мы прижились, как-то выживая, но это субкультура такая зэковская, что вы, представители государства, обязаны с нами обращаться по закону, но мы все равно вас никогда не полюбим, и мы всегда будем против вас. К тому же вы коммунисты атеисты, а мы верующие. И это «мы верующие» — не совсем на первом месте. Похоже даже, что часто на втором месте. А главное, что мы такие угнетенные как евреи в Египте перед Исходом, только исходить нам некуда, кроме храма. Это создавало близость или помогало близости, которая необходима вообще. Близость должна быть, если она не складывается, если священник из какой-то другой среды, может быть, он добрый хороший, верующий, но он не пережил того, что пережила община. Нет этого дара единства. Может быть, через десять может, и не возникнет…

Когда мы говорим «община», «живая Церковь», имеется в виду штучная работа Бога, когда Он подбирает человека к человеку по особым данным, по дарам, по харизмам, и в результате возникает кусочек народа Божьего. Про динамику, про борьбу с грехом и глупостями всякими я сейчас не говорю, это понятно и так.

Аминь.

Священник Сергей Николенко