Вот мы говорим, что в основании Евангелия лежит двойная заповедь любви – возлюби Бога и возлюби ближнего своего. Антропологически это просто выражение целостности личности, целостности души. Отношение любви одно и то же – к Богу и к ближнему. Честность одна и та же, и открытость одна и та же. Собственно, эта притча по такой же схеме построена. Раб принимает прощение от господина, но не желает передать это прощение своему должнику. Он не целен. Умрет, и душа его так и останется раздерганной, пока не пройдет тяжелый путь очищения, то есть, слепления опять в целое.
Крест стал для нас средством идентификации христиан. Возвращаясь к полемике о “творении красоты” на группе. История с распятием Христа – что в ней красивого? Ничего, по-видимому, безобразное всё. Конвульсии умирающего тела, звуки, запахи… А мы говорим и чувствуем – кто-то чувствует, кто-то нет – что правда Бога, присутствие Бога в этой сцене есть. Эстетическая красота зрительная или музыкальная дает наслаждение, от которого возможно кайфовать. Попробуйте покайфовать от креста – вряд ли получится. Бог действительно проявляется в красоте творения, я не обесцениваю саму эту красоту – нет, я обесцениваю лишь такое наслаждение от красоты, которое превращается в зависимость. То есть лишает человека свободы. А зависимость от креста – ее в принципе не может быть, потому что это всегда усилие над собой. Перебарывание греха, главных страхов, перебарывание соблазнов. Таков путь к Богу. Здесь удаётся разглядеть другую красоту – духовную, скрытую во внешней неприглядности. Собственно, подлинность художественного творчества проверяется крестом. Да, Бог дает нам возможность расслабиться и порадоваться и понаслаждаться внешней красотой, конечно, но не она в центре.
Что-то у меня как у отца Пио стало, он говорил, что, когда служит, тяжесть очень большая наваливается и еле двигает конечностями. Тоже, когда во время службы начинаю себя перед Богом ставить, тоже такая штука наваливается. К счастью, это единственное, что меня роднит с отцом Пио.
Клара такой важный человек для католической Церкви, собственно, как и Франциск Ассизский. Движение бедных орденов, в котором участвовали Доминик, Франциск и Клара, по примеру последнего. Завораживающая эпидемия или мода прошлась по католической Европе. Как и Франциск, она была из состоятельной семьи, у них какие-то родственные связи были с семьей Франциска, так что она была в курсе всех превращений, которые с ним произошли. Монашество со строгой аскезой, это было свежее дыхание в тогдашнем католичестве и монашестве, когда монастыри были уже очень богатыми и соответственно, монахи в бедности как-то с трудом могли удерживаться. Действительно, бедные ордена, это такая сенсация была. Клара переписывалась с царствующими домами Европы, с королями, с Елизаветой Венгерской. Власть предержащие считали, что они ценное что-то могут получить от таких модных эксцентричных святых. Пример ее заразителен был, потом в монастырь к ней ушли и сестры ее, и ее мать.
Один из первых христианских символов, кажется, более ранний, чем крест – это рыба. Церковь все время использует эту аналогию, естественную для апостолов, профессиональных рыбаков. Как Иисус говорит в другом месте – отныне будете ловить человеков, как эту рыбу.
Вианней, бедный малограмотный священник, для католической Церкви стал настолько важной фигурой, что Папа Иоанн XXIII посвятил ему целую энциклику о священстве. Тут две вещи надо сказать. Понятно, что человек святой, исповедовал в деревне, в Арсе, с утра до ночи, принимал порядка 80 тысяч человек в год, пришлось даже железнодорожную ветку провести к этой деревне. Постился очень строго, очень мало спал, чудеса провидения у него были, говорил людям какие-то вещи, которые они старались скрыть или не помнили. Это то, что относится к типу человека.
Короткая фраза «Не можете служить Богу и богатству». Остальное всё – иллюстрации. Богатство — это символ контроля, когда я ищу вещей, которые мне помогут контролировать мою жизнь, мое благополучие, мое здоровье, обстановку в моей семье, на работе. Служение же Богу означает, что я просто все время у Него спрашиваю, что правильно для меня, для окружающих, для близких. Как бы с одной стороны я сдаюсь неизвестности, не стараюсь ее как-то победить, с другой стороны я ищу то главное, что составляет настоящую опору моей жизни. Примирить эти вещи невозможно, стараться жить для Бога и богатства в том смысле, в котором я сказал, вредно очень для психики, для тела, это путь к безумию. Мы видим по ТВ каких-то деятелей, чиновников, как они в храме стоят со свечками, потом выясняется, что на работе они берут миллионные взятки, думая, что прокатит, и Бог закрывает глаза на это или даже благословляет. Аукнется и отразится прежде всего на детях, безумие родителей портит с самого начала мозг детей. Потом уже душу.
Рим 2, 10-16; Мф 4, 18-23 Рим 7, 14 – 8, 2; Мф 10, 9-15
Мы всё про Христа, про Христа, а если посмотрите на алтарь, то иконы Богородицы и Христа поставлены так, в каждой Церкви восточного обряда, что видно их равноправие.
Существует убеждение об особой катехизации в византийском обряде католической Церкви, серьезно отличающейся от катехизации в латинском обряде. Действительно, есть некоторые особенности литургического плана, а также в дисциплинарной структуре. Но по сравнению с общим материалом катехизации они совершенно незначительны. Я имею в виду общность вероучительной части и нравственного богословия. Отдельным вопросом, даже проблемой является то, в какой мере за какую-то сотню часов в течение года можно заложить в катехумене не просто основы этих вещей, но и дать ему импульс для самостоятельного совершенствования в разных сферах церковной жизни.
Заповеди Блаженства мы пропели. Заповеди Декалога они отличаются от заповедей Блаженства, обычно говорят, что Блаженства к небесному Царству относятся, а Декалог это ветхозаветные установления, юридические больше. Но для меня сейчас важно другое, заповеди Декалога они больше к межличностным отношениям имеют дело. А Блаженства – у них социальный кругозор, они описывают позицию человека в обществе. Ради Бога, я могу не воровать, не прелюбодействовать, но если я живу в обществе, где одна группа угнетает другую группу, люди воюют, то у меня заповедь оказывается другая: быть миротворцем, за правду бороться и страдать соответственно. Не за мою индивидуальную правду, а за правду в отношении этих двух групп, в которых одна эксплуатирует и унижает другую группу. Это другое совсем, кругозор должен быть другим. Нам это дается труднее всего, потому что привыкли или к бесправию, к тому, что от нас не зависит ничего, государство и так далее, тем более. Или привыкли, что чуть что – пошел на митинг, покричал с удовольствием, и считается, что исполнил долг свой. Потом, когда эти митинги запретили – ах, подавили свободу. В общем, детский сад такой…
