Семья Святого Лазаря

Я был знаком с о. Станиславом Опелей со времени его приезда в Россию в 1992 г. Потом, уже после его возвращения в Польшу мы периодически виделись вплоть до его смерти в 2021 г. Какие-то существенные моменты его биографии всплывали постепенно, в ходе разговоров. О деталях его карьеры мы не говорили, ряд фактов я узнавал из других источников. Последними источниками, к сожалению, стали его некрологи в польской печати и на российских церковных сайтах.

Он родился в 1938 г. Часто вспоминал отца. Отец жил на территории Восточной Польши, находившейся тогда в составе Российской империи, и воевал в первую мировую в русской армии. Возможно поэтому о. Станислав хорошо говорил по-русски, хотя плохо писал. Иногда тихонько напевал песни Окуджавы. У него, в отличие от определенной части польского духовенства, совсем не было русофобии.

Судьба Польши ведь была тесно связана с Российской империей. Период пребывания в советском блоке после второй мировой войны виделся полякам как продолжение жизни в империи. Это порождало неоднозначное отношение к России, эмоционально напряженное. С одной стороны присутствовало ощущение культурной, в некотором отношении даже родственной, близости, с другой – стремление освободиться от гнета и учить дремучих русских правильной европейской  жизни. Папа Иоанн Павел II особенно ощущал эту близость и направлял усилия Церкви к ее укреплению.

Польские экуменисты, с которыми мне посчастливилось познакомиться и сблизиться еще в конце 70-х годов, очень хорошо знали русскую культуру, имели серьезные культурные связи и были способны критически оценивать собственные взгляды, в том числе религиозные. Так, наша общая с о. Станиславом знакомая, Эльшбета Янус, доктор филологии, в свое время оканчивала МГУ. Наши национальные трудности у них вызывали понимание и боль. А католики России для них были своими.

После создания католических структур в России на приходах во множестве стало появляться польское духовенство. Священники были разные, некоторые были слабо подготовлены к такой работе. Последние воспроизводили деревенские польские приходы, благо, русскоязычная в публика в массе не имела никакого представления о религиозном наследии ни Польши, ни России. Людям было не до того, они радовались, что хоть где-то нашли человечное отношение. Священника воспринимали действительно как отца. Бывало, что отношения становились несвободными. Священник давил, прикрываясь авторитетом католической Церкви и, в свою очередь, сам становился зависимым от покорности прихожан.

Для о. Станислава вопрос свободы человека был центральным. Он занимался этим не только как профессиональный философ, но и как человек, работающий над собой. Как-то он сказал, что его задача как духовника, сделать так, чтобы человек не нуждался в его помощи. Конечно, это лихое высказывание, но оно вполне выражало его позицию и в мире, и в католической Церкви.

Визит новоизбранного папы Иоанна Павла II в Польшу в 1978 г., как нам говорили поляки, уничтожил 30-летние достижения коммунистической идеологии. Протесты против тяжелого экономического положения начались, как известно, на верфях Гданьска и потом охватили страну. Руководство протестами взял на себя независимый профсоюз Солидарность. В ответ в 1982 г. власти ввели военное положение, сопровождаемое репрессиями.

Период Солидарности был своего рода уникальным в истории польской Церкви. Как говорили, это был единственный раз, когда произошла встреча костела с интеллигенцией. Консервативные священники, ранее озабоченные охраной чистоты «истинной веры» от коммунистов, волей обстоятельств объединились с широко мыслящей интеллигенцией, понимающей суть демократических процессов. Обе эти силы возглавили движение. Церкви пришлось принять участие в борьбе за экономическую и политическую свободу в жестких условиях военного положения. Неблагонадежных интернировали. Отец Станислав приезжал служить им мессу. Стараясь внести в политическую борьбу чистый евангельский дух. Будучи настоятелем одной из провинций иезуитов Опеля возобновил издание журнала для католической интеллигенции Przeglad Powszechny, прерванное на 30 лет. В редакции стали собираться люди, обеспокоенные будущим страны как демократического государства, с внутренне свободными гражданами. Постоянным автором журнала стал Тадеуш Мазовецкий, будущий премьер Польши, ходивший в тот же варшавский костел, что и о. Станислав.

Правительство Мазовецкого продержалось недолго, слишком непопулярными оказались экономические реформы, выведшие потом страну на лидирующие позиции в Евросоюзе. Но группа, сплотившаяся вокруг журнала, продолжала собираться многие годы. Отец Станислав был их непременным участником. Не знаю, в какой мере тогда удалось удержать страну от наступления оголтелого капитализма, но усилия к этому прилагались. В духе человечности социального учения католической Церкви.

О французском периоде жизни о. Станислава еще упомянем. А в рассматриваемый период, когда в Польше было довольно голодно, сложилась нелепая ситуация с гуманитарной помощью. В ответ на введение военного положения западные страны наложили санкции. Это нам знакомо. Поэтому гуманитарная помощь могла идти только через Церковь, какие-то благотворительные организации и частных лиц. (Помню, как в приходе о. Александра Меня мы тайком собирали продуктовые посылки для наших польских знакомых. Спустя 10 лет такие же посылки стали приходить к нам в Россию…) Отец Станислав, используя свои французские связи, организовал гуманитарные конвои из Франции. Вообще, он был человеком дела, не отвлеченным теоретиком.

Во время формации в Обществе Иисуса он учился во Франции. Курс философии, потом богословия, все это растянулось на много лет. В Москве у него на полке скромно стоял трехтомник его монографии по философии Гегеля. Он писал статьи на французском, всю жизнь много переводил.

Какое-то время он работал в Ватикане как церковный журналист. А потом в Варшаве долго был капелланом франкоязычной общины в приходе св. Андрея Боболи.

Вторично о. Станислав оказался во Франции уже после возвращения из России в 2001 г. Возвращение было не добровольным, власти аннулировали его паспорт, сославшись на его недолжное оформление. В это время из России выслали или лишили вида на жительство нескольких священников под разными, внешне вполне законными предлогами. Но намек был ясен, активность местной католической Церкви достигла уровня, который представлялся властям чрезмерным.    

Отца Станислава направили в Католическое бюро европейской информации и инициатив (OCIPE) в Страсбурге. Целью бюро было способствовать развитию Евросоюза в русле гуманистических христианских ценностей. Спустя несколько лет о. Станислав вернулся на родину, будучи мало удовлетворенным результатами своей деятельности, считал это время потраченным впустую. Евросоюз развивался своим путем, был озабочен достижением монолитности и христианство использовалось лишь как одно из средств достижения этой цели.

Во Франции не забыли его трудов, и уже в 2018 году к восьмидесятилетнему юбилею, его пригласили во французское посольство и передали орден Почетного легиона «за вклад в развитие демократии». Как раньше говорилось, награда нашла героя…

Я впервые увидел о. Станислава в 1992 г., когда он приехал в Россию. Он сразу произвел на меня впечатление незаурядного человека. Держался просто, но видно было, что это простота не столько природная, сколько достигнутая многолетней духовно-интеллектуальной работой. За ней скрывалось и душевная тонкость и деликатность и одновременно твердость. Его послужной список был известен в самых общих чертах. Люди такого уровня сюда как правило не приезжали, у них хватало дел на родине. У нас даже была основанная на горьком опыте поговорка «Хорошего сюда не пришлют».

Вот он приехал в страну, где с 18 века орден иезуитов официально присутствовал и активно влиял на духовную атмосферу. Откуда взялись мы, русские католики, не потомки традиционных католических наций – поляков, немцев, литовцев – а потомки православных людей? Это прежде всего фамилии высшей русской аристократии – Голициных, Вяземских, Толстых… Они и многие другие получали образование в иезуитских пансионах. Хорошее европейское образование и нравственное воспитание тоже хорошее. В какой мере там проявлялся прозелитизм сейчас установить трудно. Известно только, что дважды их изгоняли по настоянию православного церковного начальства. Тем не менее, до момента своего последнего изгнания из России в 1820 г. они успели сформировать несколько поколений культурных людей.

Спустя почти два века о. Станислав приезжает как частное лицо с задачей попробовать восстановить официальное присутствие ордена в России. Ордена с устоявшейся в России репутацией активной миссионерской прозелитической деятельности. Я видел, что его усилия по регистрации ордена вызывают сопротивление не столько у государства, которому в те годы было не до того, сколько изнутри католической Церкви.

Существовала линия духовной и культурной помощи России через контакты с Московской патриархией. Ее представителями стали в основном итальянцы из движения Comunione e Liberazione. Надо сказать, что у движения существуют давние идеологические разногласия с Обществом Иисуса. Они начались еще в 60-х годах прошлого века, когда в Латинской Америке иезуиты поддержали народную вооруженную борьбу за освобождение от колонизации. Борьба за социальную справедливость шла в основном под марксистскими лозунгами. Появившееся там абсолютно антикоммунистическое движение Comunione e Liberazione было настроено непримиримо к такому стилю борьбы. В конечном счете суть противоречий была сформулирована как разные взгляды на христианскую миссию. Иезуиты: влиять на общество, поддерживая по-христиански уже существующую борьбу за справедливость. Comunione e Liberazione: формировать верующих, которые потом могли бы создавать собственные католические общественно-политические структуры.

Звучит красиво, но какое отношение все это имеет к российским условиям, где активность католической Церкви законодательно ограничена оградой храмов? Практический выбор здесь означает скорее акцент на развитие местной католической общины либо на диалог с коренной православной общиной России – РПЦ. Церковью, на протяжении веков способствовавшей изгнанию иезуитов именно за их миссионерство.

Все это тогда, в 90-е годы меня не занимало, потому что занят был другим – знакомил с Евангелием людей, совершенно в этом отношении диких. Я только видел неприязнь, которая, подогревалась в местной католической Церкви определенной группой по отношению к о. Станиславу и удивлялся. Узнавал таким образом реальность «большой КЦ» в отличие от привычной «маленькой КЦ», знакомой мне по Литве.

Опеля социальными вопросами занимался профессионально, я все время видел у него на столе книги то неомарксистов, то труды католических социальных философов и  теологов и т.д. Кстати, до вступления в орден он учился на филологическом отделении университета. Он говорил, что, прежде чем заняться философией, ему хотелось знать как устроен язык.  

Итак, ему удалось достаточно быстро зарегистрировать орден в РФ. Какие-то иезуиты уже служили на приходах, в основном, сибирских, под крылом у епископа Иосифа Верта. Помню, как уже ближе к концу 90-х в разгар зимы о. Станислав устроил визитацию провинции, настоятелем которой стал. Он вернулся недели через две, я никогда не видел его таким изможденным. Тогда сибирские священники не имели еще домов со всеми удобствами. Туалеты были во дворе. Кто знает каково пользоваться туалетом на улице в 30-градусный мороз, понимают. Ну и остальные прелести зимнего путешествия по Сибири…

По разным причинам ему здесь было тяжеловато. Иногда он ночью садился в машину и ездил по ночной Москве, чтобы прийти в себя. Иногда я встречал у него двух его приятельниц, тогда еще молодых наших знакомых. Они самозабвенно дымили сигаретами, воздух был хоть топор вешай, но они наслаждались. Кстати, о курении. Он много лет курил трубку. Помню, раз он был в Лондоне у местных иезуитов по делам одного послушника. Отношение к нему с самого начала было настороженное. Они насмотрелись на набожных польских священников, как говорится, с «лицами как бревиарий». Когда Опеля при них закурил трубку, они испытали некоторое потрясение. Отчуждение было преодолено.

Отец Станислав был пунктуальным человеком. Четкость мышления отражалась в четкости в делах. Его задевала небрежность нашых людей – манера назначать встречи и потом не приходить и не предупреждать.

Обычно я приходил в квартиру к московским иезуитам вечером, мы служили мессу, потом ужинали, разговаривали о том, о сем. Состав менялся. Станислав ревностно относился к выбору кандидатов для работы в России. Западных европейцев он старался избегать из-за их культурного индивидуализма. Отдавал предпочтение выходцам из Латинской Америки.

Обитателем квартиры была очень симпатичная такса (не знаю, как сказать в мужском роде, не такс же…) Бен. Он гонял по квартире с пронзительным визгом. Станислав был к нему сильно привязан. После смерти Бена у него на стене висели фотопортреты Бена. Остальные обитатели не слишком жаловали Бена. Когда о. Станислав был в отъезде, псу доставалось.

В этот период у меня была довольно большая группа, занимавшаяся, условно говоря, катехизацией. Они не были неофитами, большинство учились или уже закончили Колледж св. Фомы. Получив какую-то практику церковной жизни, они ощущали, что имеют некие личностные препятствия, мешающие быть Божьими людьми. Догматы и истины веры как бы повисали в воздухе. С этим необходимо было работать. Программа такой катехизации была рассчитана на 2 года. Первый год люди выявляли суть своих жизненных трудностей и проблем, а на втором году, лучше узнав себя, как бы заново впитывали учение Церкви, которое лишь по верхам усвоили в свое время. Отец Станислав познакомился с программой, проконсультировался со знакомыми специалистами в ордене и признал, что процесс, по сути, не отличается от духовности св. Игнатия Лойолы, будучи выраженым в другой форме. Поскольку тогда у меня были трудности с поиском места для этих встреч, он предложил собираться у них в квартире. Там естественно имелась часовня, и иногда о. Станислав служил мессу вместе с нами. Надо сказать, что служил он так же, как и жил, со сдержанным достоинством, не выставляя напоказ «благочестивые» эмоции.

В конце 90х годов Колледж католической теологии в Москве претерпевал кризис. Его бессменный руководитель о. Бернардо Антонини был погружен в дела Питерской семинарии. Пожертвования, которые он получал из Италии, теперь уходили туда. Общество Иисуса предложило взять Колледж на себя, и епископы были рады. Был создан новый проект, слово «колледж» в названии заменили на «институт» и вообще подразумевалось, что отныне образование будет серьезным. На деле просто скопировали образцы подобных учебных заведений для взрослых в Европе, дающих выпускникам дипломы, признаваемые государством. Это была неудачная идея, совершенно негодная для наших условий. Время ясно это показало. Отец Станислав не собирался заниматься этим институтом, но как обычно, ему пришлось осуществлять запуск проекта.

Помню, как мы с ним прибыли в Петербургский филиал института на открытие учебного года, поздно, уже в ноябре, в начале Рождественского поста и служили мессу вместе со слушателями. После чтений апокалиптического содержания Опеля сказал проповедь. Привожу ее целиком. «Скоро уже конец мира, а у нас еще только начинается учебный год». Публика, жаждавшая, по обыкновению, мистических откровений и призывов, слегка опешила…

Он был совершенным антиклерикалом, не любил показного благочестия и совершенно не переносил, когда к нему обращались за поддержкой или помощью в пустых проектах. А таких обращений было немало со стороны людей, слабо просвещенных в духовности, но жаждущих церковной деятельности. Такое было время. Сейчас другое время, время, как это называют, «выученной беспомощности».

Примерно после 2010 г. о. Станислав бросил курить. Незадолго до его смерти, во время нашей встречи в Польше я увидел, что он снова закурил. Это его беспокоило, он спрашивал мое мнение, я отмалчивался, потому что со стороны мне было видно исчерпание жизненных сил. Жизненное мужество ведь вполне совмещается с жизненной слабостью…

С. Николенко

22.10.2027

Фото: Славомир Каминьский/Agencja Gazeta