Семья Святого Лазаря

Рим 6, 3-11; Ин 1, 1 – 17

Я последнее время часто обращаюсь к понятию «мыслеформы». Иначе я бы назвал это «целостной мыслью». То, что мы в обиходной речи называем мыслью, представляет собой какие-то слова или побуждения, воспринимаемые на чисто психологическом уровне. Не понимая, что мы таким образом лишь регистрируем сознанием целостный акт, производящий соответствующие изменения в реальности. Звучит, конечно, абстрактно, но здесь, в прологе Евангелия Иоанна, Иисус определяется как живое Слово, суть которого сама жизнь. Слово жизни с большой буквы. Не знаю, как это воспринимается на слух, у меня в голове целый круговорот начинается, когда об этом думаю…

Когда мы на воскресшего Иисуса смотрим, на Его явления, мы видим как «словесная» сердцевина Его души во время явлений то сгущается до материального человеческого тела, то становится более разреженной как у призрака, астрального тела. То воспринимается как другая внешность, так что узнать Его не могут. Слово или Душа, пришедшая после физической смерти в этот мир как «мыслеформа», это действительно уникальная победа Духа. Не так важно на этом фоне, что там с физическим телом. Даже если лежит оно в какой-то другой могиле, куда его родственники утащили. Чтобы тело не лежало в могиле на месте казни как принято было в Римской империи хоронить государственных преступников на казенном кладбище, возле места казни. Родственникам после казни, конечно, хотелось бы перенести тело в семейный склеп, чтобы избежать позора. В Евангелиях разные версии показаны, но это не так важно. Воскресение, судьба тела Иисуса остается тайной, может, и не навсегда. Но многочисленные явления Его для меня гораздо более важная вещь, свидетельствующая о необычности, о уникальности этого человека.

Тут Евангелист Иоанн говорит о свете, что Бог как свет. Действительно, в восточной мистике слияние с Абсолютом видится как вхождение в свет. В восточнохристианской традиции горний свет – проявление самого Бога. Думая об этом, я воспринимаю этот свет как на последнюю завесу перед реальностью Бога, перед Ним, как Он есть. В каком смысле Иоанн использует слово «свет» это его дело. Скорее как то, что освещает окружающее пространство, что ясным делает его в отличие от тьмы. Онтология у Иоанна не очень понятна, но это его проблемы, не мои.

Когда мы думаем об умерших, о хорошей судьбе для них, это то, чтобы после пребывания в  астральном теле, они вошли в Свет и стали для нас неясными в наших земных представлениях.  Не растворившимися в свете до конца, а продолжающими сохранять свою личную жизнь, и в то же время пребывающую в общем Свете с другими.

Чтобы не зациклиться на этом и не дать слушателям сойти с ума, Иисус говорит просто, рассказывает притчу о добром самарянине, о блудном сыне, о мытаре и фарисее, показывающие жизнь одновременно и с людьми здесь и с Богом на небесах.

В первом Чтении Павел как метафору пишет – вы погреблись с крещением с Христом в смерть – а как я уже говорил, один старый монах давал рекомендацию вступающим в монастырь, что, если человек приходит в монастырь, чтобы умереть, у него получается плодотворная монашеская жизнь. А если он туда вступает с какими-то планами и проектами, то у него ничего не получается. Это я не к тому, что не нужно ничего планировать. Но план я должен придумывать не от своеволия, а познать задачу. Познать то, что мне открывает Бог, что нужно делать на самом деле.

Конечно, пугает смерть, откуда возврата нет уже в милую жизнь нашу, отчасти опостылевшую, но такую родную. Способ размышления о Боге, который я сейчас представлял, он как бы не моральный, превалирует тема покаяния, очищения перед этим неизвестным Светом, темы социальной активности при таком подходе не возникает, скорее, тема смирения: жизнь идет, мы ничего сделать радикально не можем, не можем превратить этот мир во что-то хорошее, справедливое, но что-то можем сами, хотя бы ближайший круг наших знакомых очищать перед лицом Божьим.

От этого я двинулся к вопросу, а что Ватикан вообще делает на нашей грешной земле, кроме чисто религиозных действий. Смотрел сайт Совета по интегральному развитию человека, который папа Франциск покойный учредил, и там есть тема «народное движение». Как он встречался с молодежью, с делегатами из Латинской Америки, с еще какими-то людьми достаточно простыми, и говорил о том, что в большой политике мы ничего не можем сделать, с войнами этими, но можем понемножку с экологическими вопросами пытаться выходить к властям, влиять на происходящее. Мол, мы такие народные политики, «политики снизу», и мы вроде бы много можем. К молодежи он обращается, и говорит простые добрые надежные вещи о том, что добро — это хорошо. И как-то он их заряжает этим на будущую жизнь, будущую активность. Это немножко мой социальный пессимизм сдвинуло с места, потому что уж больно я засел в этих репортажах о военных делах, про нефть, про всё такое. От этого, конечно, безнадежность только. А от маленьких людей, по крайней мере, полегче мне стало, когда я эти тексты прочел. Аминь.

Священник Сергей Николенко